На полу виднелась цепочка тёмно-красных клякс и крапинок, тянущаяся к неподвижно лежащему на спине лесному богу. Я быстро прищурился, прощупывая пространство аурным восприятием, опасаясь за барьер, висящий над гарнизоном, но тот был на месте.
— Сбежались поглядеть, как я подохну? — донёсся тихий хриплый голос, и Яробор приоткрыл глаза, блеснувшие по-звериному жёлтым. — Стервятники!
— Дядька, — прохныкала Лугоша, вытирая ладонью лицо.
— Я же не про тебя, яхонтовая моя.
Яробор с тихим стоном попытался приподняться, опершись на локоть, но потом опять рухнул на пол, а я увидел тусклое фиолетовое свечение, идущее из залитого кровью бока лесного бога. И это свечение очень сильно напоминало сияние тех пуль, которыми убили Лунику и не единожды обстреливали нас. Именно ими уничтожили два тела-марионетки Кирилла.
— Воды, — коротко бросил я и, пристально разглядывая кровавую рану, шагнул к Яробору.
У него я сел на колени, совсем как Лугоша, и осторожно притронулся к окровавленной одежде, отчего пальцы стали липкими.
— Злорадствовать будешь? — с кашлем спросил лесной бог, прищурившись и оскалившись.
— Дядька, не трать силы, — тихонько протянула Лугоша, и рядом с нами с плеском воды на пол встал ярко-красный пластиковый тазик.
— Пулю попробую вытащить, — хмуро ответил я.
— Не получится, — прокряхтел Яробор. — Она не слушается. Давно бы вытащил.
— Я попробую. Хуже не будет.
Перед глазами всплыла та картинка событий, когда на Тике Береста препарировала нарони. Ведь и мне можно попробовать так же.
Я создал пчелу, потом другую и третью. Они вспыхнули галогенными прожекторами, освещая комнату и всё, что в ней, слово операционную. Было видно, как заслонился рукой священник, как отпрянула Лугоша, как отвернулась женщина с полотенцем.
Тут по-хорошему медик нужен, да только нет времени звать Медуницу или кого-нибудь из бригадных хирургов. Я потянулся к одежде колдовской силой. Телекинез натянул липкую ткань рубахи, а серия маленьких, но очень частых фокусных импульсов словно лазерный скальпель начала её резать. Ткань разошлась, показав пулевую рану в правом боку, из глубин которой просачивалось сияние. Будь она на теле обычного человека, тот был бы уже мёртв, но лесной бог ещё держался. Следом я опустил руки в воду и, сложив их лодочкой, полил на рану, смывая лишнюю кровь. Заражения глупо бояться, так как Яробор был нечистью. Нечисть вообще нашими болячками редко болеет.
Я легонько притронулся телекинезом к пуле, вспоминая военно-магическую медицину. По идее, нужно легонько тянуть на себя. Казалось бы, ничего сложного, но как только я притронулся своей силой к колдовскому боеприпасу, как он вспыхнул ещё ярче, а мою голову пронзила боль. Это походило на удар током или даже удар подключённого к электричеству отбойного молотка.
Из глаз хлынули слёзы, но я всё же почувствовал, как пуля медленно начала выходить из раны. Одновременно с этим Яробор схватился за кожу около раны, стиснув ту до такой степени, что казалось, вот-вот вырвет клок. Он понимал, что мешать мне не нужно, но его боль была просто осязаема. Даже дом мелко затрясся как от проезжающего рядом поезда, доски застонали, а стоящая на полках и столе посуда задребезжала.
Женщина схватила со столешницы высокий кувшин и с испуганным взглядом попятилась к стенке, прижимая ёмкость к себе. Стоящий в углу священник тихо забормотал молитву и перекрестился. А девочка сидела на коленях с трясущимися губами, стискивая в кулаках поднятую с пола чёрную шапчонку, больше похожую на тюбетейку или на шапку римских пап. Я даже вспомнил, где видел такую — на картине с портретом Ивана Грозного.
Дрожание и стон дома всё усиливались, а потом раздался стеклянный звон треснувшего окна. Одновременно с этим на доски с глухим стуком упала пуля. Её калибр оказался не меньше двенадцати миллиметров, если бы вместо Яробора был обычный человек, то ему просто разворотило бы грудную клетку, а то и вовсе руку оторвало, а сама пуля прошла бы насквозь.
Я сразу наложил на рану обычное заклинание, имитирующее давящую повязку. Пуля лежала и мерно вспыхивала фиолетовым огнём в такт сердца, с её выходом Яробор протяжно вздохнул и снова застонал, глядя в потолок, а терем перестал дрожать.
— Дядька, — прошептала девочка, и ослабевший лесной бог перевёл на неё мутный взгляд.
— Ничего, — тихо ответил он, — жив буду.
Хозяин терема и всей лесной округи закрыл глаза, чуть заметно дыша.
Я сглотнул и встал. Пока колдовал, ноги затекли, и подниматься было тяжело. Конечности отказывались меня держать, и я оперся на столешницу, а потом посмотрел на священника.
— Чем молитву шептать, помог бы, — пробурчал я, чувствуя неприятное покалывание ниже колен.
— Этой богомерзкой твари? — сразу заершился поп.
— Да хотя бы мне, — со вздохом ответил я.
— Да все вы одинаковые. Колдуете и колдуете.
— А тебе что, завидно, что ли? — снова пробурчал я. — Но если он помрёт, то в течение суток погибнет ещё тысяча человек.
