Город с домами и причалы с кораблями вскоре скрылись. Дольше всех виднелся дом на сопке, где живет старый одинокий моряк. Алеша остался один на один с морем, небом, в безлюдье и тишине, какой-то неземной, будто попал на чужую пустынную планету. Тут ни людей, ни их следов, только дикие берега, сопки, море, седые мхи – все такое же, как и тысяча, миллион лет назад, а может, и больше, когда вообще не существовало человека. И возникало ощущение, что он, Алеша, первооткрыватель этих мест, где не ступала нога человека.
Идти по побережью было легко, усталости не чувствовалось, стало даже жарко, и Алеша снял и зажал под мышкой курточку. Море совсем успокоилось, отлив затихал. Порой ветерок, очнувшись, прорывался к морю – теплый и сухой – с материка, рябил зеленую гладь моря и гнал рябь далеко от берега… До губы Чаячьей Алеша шел дольше, чем предполагал – часа два с половиной. Чаячья была обыкновенным фиордом – узким заливом, километра на два врезавшимся в сушу. Море будто ударило кулаком в сопки, раскололо и раздвинуло их. Берег губы крутой, с мысками-островками, а в одном месте, где вливалась речушка, он понижался почти до уровня моря. Там, на этом тундровом болотце, снежинками белели цветочки морошки. По всему берегу лежали большие валуны с гладкими, как лысина, верхами. Лежали кучами, будто их несли в огромных мешках, а мешки прорвались и камни высыпались. Самые крупные валуны издали напоминали палатки туристов.
Памятник десантникам бросился в глаза сразу, как только Алеша миновал болотце. Небольшая бетонная пирамида была поставлена на плоский валун. На пирамиде высечены слова: «Вам обязаны жизнью мы, живые. Подвиг ваш навсегда сохранит благодарная память народа. Морякам-десантникам 1941-1944 годов».
Алеша обошел памятник вокруг, надеясь еще что-нибудь прочитать, потому что из этой скупой надписи ничего нельзя узнать. Он слышал, что здесь высадился первый десант – восемнадцать человек. Будто дрались они трое суток и все погибли. Но ничего об этом на памятнике не написано. И нет ни одной фамилии. Памятник свидетельствовал лишь о том, что здесь когда-то был бой, здесь рвались гранаты, плющились о камень пули, молча падали на землю убитые матросы в черных бушлатах, с черными бескозырками. На валуне-цоколе и поныне оставались, как оспинки, зазубрины – следы от пуль и осколков.
Алеша вскарабкался на валун и огляделся. Увидел выше, на склоне сопки, ломаную полоску траншеи. Огибая памятник, кучи камней, траншея обеими концами упиралась в берег залива. Мальчик спрыгнул с валуна и устремился к траншее, задыхаясь от волнения и бега. На дно ее ступил неудачно, ударился коленом о стенку. Траншея разной глубины: где почва каменистая – мелкая, где земля более податливая – глубже. Она еще как бы свежая, мхом и черничником не заросла, которые хотя и густо свисали вниз, но стенок и дна не закрывали. Будто траншею только вчера . вырыли и ушли, а она теперь ждет этих людей, не осыпается, не заплывает гравием и не зарастает.
Через каждые шесть-семь шагов по внешнему краю траншеи сложены в кучки камни. Это амбразуры для стрельбы. Алеша их сосчитал – восемнадцать кучек. Из них стреляли десантники, отстаивая себя и свое море.
Идя по траншее, Алеша возле каждой амбразуры пригибался, выставлял вперед, как автомат, свой прут и кричал что есть мочи:
-Тыр-р-р! Та-та-та-тыр-р!..
И так восемнадцать раз, восемнадцать очередей. По одной за каждого моряка, который дрался здесь и погиб. Глядя из траншеи на лежащие на сопке камни, Алеша вдруг представил, что это ползут на траншею серо-зеленые солдаты. И он закричал, как, должно быть, кричал командир десанта: «Братишки, огнем их режьте! Бейте их!..» Резал сам свинцовыми очередями, били матросы, и перед траншеей росла гора мертвых врагов.
Он поднялся, как победитель, во весь рост, высоко подбросил свой прут-автомат, крикнул:
– Ура! Мы выстояли! Наша взяла!
Возбужденному после такого боя, ему хотелось почувствовать кого-нибудь рядом, чтобы поделиться радостью победы. Провел взглядом по траншее и между камнями на бруствере заметил, как шелохнулась чья-то тень. Несомненно, это был живой десантник – так хотелось Алеше.
– Салют! Я свой, Алеша Синичкин, – крикнул ему мальчик. – Я на подкрепление!
Алеша метнулся туда, где шевельнулась тень, но вдруг потемнело вокруг – облачко проехалось по солнцу, и тень исчезла. Он присел на краю траншеи и прутом начал ковырять землю в надежде что-нибудь найти. Может, исправный автомат или пулемет. Может, попадется матросская баклага с запиской. Сломался прут, начал разгребать руками. Откопал квадратное зеркальце в дюралюминиевой оправе. Стекла в рамке только половинка. Взглянул в него, увидел свою косую белую гривку, нос – чуть вздернутый, курносый, с коричневыми веснушками. Зеркальце сунул в карман вельветовых брюк. Попалась какая-то трубка с гайкой, ручка от ложки.
Наконец Алеше повезло. Каблуком выбил винтовочную обойму. Пять позеленевших патронов, сцепленных пластинкой, точно сросшихся – так их сцементировала ржавчина. Пять непрозвучавших выстрелов, невыпущенных пуль.
