Обговорили вопросы нашего проживания и закрытой зоны ответственности. Согласовали совместное и раздельное патрулирование. Обсудили вопросы снабжения. Кстати, тут я не жадничал, гарантировав оплату продуктов так любимыми в городе царскими деньгами. Благо, что заранее побеспокоился и еще перед выходом затребовал от Москвы целый чемодан «бабок»*. Почему в Одессе пользовались ничем не обеспеченными бумажками я так и не понял, но сейчас даже не поднимал этот вопрос, не желая вспугнуть удачу.
*В реальной истории, Советское правительство для финансовой поддержки подполья, несколько раз допечатывало бумажные царские деньги. Благо и матрицы на монетном дворе сохранились и бумага.
Где-то к середине беседы к нам присоединился комиссар и офицеры несколько зажались, с полчаса настороженно косясь на Лапина, очевидно ожидая от него каких-то подлых каверз. Но тот вел себя вполне прилично (что было для генералитета очень странно). Причем настолько странно, что Березовский в конце концов не выдержав, поинтересовался, действительно ли Кузьма Михайлович является коммунистическим комиссаром? Он де насмотрелся на самых разных горлопанов, как от временного правительства, так и от красных и нынешний собеседник почему-то совершенно не укладывается в сложившийся образ. Искренний смех в ответ, а также все объясняющее пояснение Чура что «это МОЙ комиссар» несколько разрядили обстановку и косяки в сторону Кузьмы прекратились.
В процессе переговоров, с докладом периодически появлялись посыльные от батальонов. Заходил и адъютант Березовского, который при помощи Модеста Кирилловича несколько раз организовывали нам чай.
Часам к пяти пополудни вроде бы решили все вопросы. Не забыли даже насчет оркестра, который должен присутствовать при встрече воинов-интернационалистов в порту. Но когда все решили, возникла довольно напряженная пауза. Санников оставался спокойным, зато Березовский со Слуцким завздыхали, напряженно переглядываясь. Видя их маяту, прямо спросил:
– В чем дело, товарищи офицеры?
На обращение «товарищи» собеседники уже довольно давно перестали остро реагировать, поэтому генеральный значковый, положив сжатые кулаки на стол глухо ответил:
– Я в Одессу приехал буквально на пару часов, решить вопросы снабжения. И сегодня должен был отбыть обратно в Херсон, в расположение корпуса…
На что Лапин удивленно поднял брови:
– А что вас задерживает? Или с транспортом что-то случилось?
Генерал неверяще глянул на меня и переведя взгляд на комиссара, пораженно спросил:
– Так вы что, нас сейчас просто так отпустите?
Кузьма фыркнул:
– Не вижу смысла отпускать вас как-то «сложно». С требованием клятв, честного слова офицера и прочих ритуальных плясок.
В этом месте я непроизвольно улыбнулся, потому как словосочетание насчет «плясок» Михалыч подхватил у меня и теперь активно им пользовался. Он в принципе (да, как и все окружающие) довольно удачно перенимал мой лексикон поэтому даже митинги, проводимые комиссаром, начинали играть новыми красками, привлекая неимоверное количество народа.
Да и решение насчет офицеров он принял вполне верное. Задержи мы сейчас (под любым предлогом) командира корпуса с полковником, то этот самый корпус может вскинуться. То есть сработает привычная схема – «красные взяли заложников». И зачем нам этот геморрой? А генералу я вроде от всей души в уши надул и глядишь он поведет себя хоть более-менее прилично. Тем более, изначально мы даже не ожидали прихватить в Одессе Березовского. Так что, на самый крайний случай, все планы по противодействию херсонцам, просто остаются в силе.
А комиссар тем временем продолжал:
– В свое время, Советская власть, под «честное слово» отпустило массу армейских чинов, которые получив свободу, сразу выступили против этой самой власти. Поэтому на собственном опыте я убедился, что «чести» в слове офицера, не больше чем целомудренности у проститутки. И все зависит просто от здравомыслия каждого конкретного человека. Захотите поднять корпус против нас? Что же мы к этому готовы. Станете следовать договоренностям? Так еще лучше. Значит, обойдемся без крови. Тут решать вам.
Березовский, вскинувшийся было при сравнении офицеров с шалавами смолчал (а что тут говорить, если факты имели место быть), а я, мягко улыбнувшись, присовокупил:
– Хочу так же добавить, что я чту договоры. И если вдруг, уже договорившись, меня пытаются обмануть, то это крайне огорчает. Повторю – КРАЙНЕ ОГОРЧАЕТ.
Генералы удивленно переглянулись, видно не совсем понимая, что именно я хочу до них донести. Но объяснять ничего не стал. И в газетах, и в листовках было неплохо расписано что означает «огорчение Чура». И если про меня тут слыхали, то значит, какое-то печатное слово сюда тоже попадает. Так что Слуцкому достаточно просто глубже копнуть, или спросить у людей. Хотя вот как раз контрик, судя по выражению физиономии, похоже в курсе. Ну значит он и объяснит начальнику, чем конкретно это «огорчение» может грозить.
