Бог-Император Дюны полностью

Наступила полная темнота, и свет в его рабочем кабинете автоматически усилился, принося с собой ясность мыслей. Он чувствовал себя вполне готовым к встрече с Айдахо. Его надо научить подчиняться необходимости и сделать это как можно быстрее.

Дверь открылась, в кабинет снова вошла ординарец:

– Вы не хотите поесть?

– Позже! – Он поднял руку, когда она собралась выйти. – Оставь дверь открытой.

Девушка нахмурилась.

– Можешь играть, – сказал он. – Мне хочется послушать твою музыку.

У нее было круглое гладкое личико, которое начинало светиться, когда девушка улыбалась. Так, с улыбкой на полудетском лице, она вышла из кабинета, оставив дверь полуоткрытой.

Из приемной донеслись звуки лютни бива. Да, у этой девочки определенно есть талант. Басовые струны звучали, словно удары дождя по железной крыше, средние струны тихо вторили басам. Он узнал песню: трогательное воспоминание об осени, тихом ветре на далекой родной планете, где никогда не было пустынь. Грустная музыка, печальная, но какая прекрасная!

Это плач людей, попавших в клетку, подумал Монео. Воспоминание о свободе. Эта мысль показалась ему странной. Всегда ли необходимо, чтобы свободу добывали мятежом?

Лютня смолкла. Послышались приглушенные голоса. В кабинет вошел Айдахо. Монео смотрел, как он входил. Игра света превратила лицо Дункана в гримасничающую маску с глубоко запавшими глазами. Не дожидаясь приглашения, он сел напротив Монео, и световая игра прекратилась. Перед Монео снова был все тот же Дункан. Просто еще один Дункан. Теперь он был одет в простую черную форму без знаков различия.

– Я задал сам себе особенный вопрос, – сказал Айдахо. – Я рад, что ты вызвал меня, и хочу задать этот вопрос тебе. Чему не научился мой предшественник, Монео?

Оцепенев от неожиданности, мажордом выпрямился на подушке. Какой не характерный для Дункана вопрос! Может быть, в этом кроется какое-то особое изобретение, которое применили тлейлаксианцы, готовя этого Айдахо?

– Что побудило тебя к такому вопросу? – спросил Монео.

– Я начал думать как фримен.

– Ты не был фрименом.

– Но я был ближе к ним, чем ты думаешь. Наиб Стилгар однажды сказал, что я, наверно, родился фрименом, но не знал об этом до тех пор, пока не прибыл на Дюну.

– И что произошло, когда ты стал думать как фримен?

– Ты помнишь, что нельзя дружить с человеком, в компании которого ты не хотел бы умереть.

Монео положил руки ладонями на стол. На лице Айдахо появился волчий оскал.

– Тогда что ты здесь делаешь? – спросил Монео.

– Я подозреваю, что ты можешь быть хорошим товарищем, Монео. И я спросил себя, почему Лето выбрал в товарищи именно тебя?

– Я выдержал испытание.

– Такое же, как и то, что выдержала твоя дочь?

Значит, он знает, что они вернулись. Значит, какие-то Говорящие Рыбы обо всем его информируют, если, конечно… его не вызывал Император… Нет, об этом я бы знал.

– Испытания не бывают одинаковыми, – сказал Монео. – Мне пришлось спуститься в лабиринт с сумкой еды и флаконом Пряности.

– Ты выбирал сам?

– Что? О… если тебя будут испытывать, то ты сам все узнаешь.

– Такого Лето я не знаю, – сказал Айдахо.

– Разве я не говорил тебе об этом?

– Но есть Лето, которого не знаешь ты.

– Это потому, что он самый одинокий человек во всей вселенной, – сказал Монео.

– Не играй в игру настроений, чтобы возбудить мою симпатию, – произнес Айдахо.

– Игра настроений; хорошо сказано. – Монео кивнул в знак одобрения. – Настроение Бога-Императора подобно широкой реке. Ее течение безмятежно и гладко, но стоит на ее пути появиться препятствию, как она вспенивается бурунами и громадными волнами. Не стоит ставить преграды на пути этого потока.

Айдахо оглядел ярко освещенный кабинет, потом посмотрел на темноту за окном и подумал об укрощенной реке Айдахо, которая текла где-то поблизости. Снова обратившись к Монео, он спросил:

– Что ты знаешь о реках?

– В юности я много путешествовал по ним. Я доверял свою жизнь утлым суденышкам и ходил в них по рекам и даже выходил в море, когда берега терялись из виду за горизонтом.

Произнося эти слова, Монео вдруг понял, что в них содержится ключ к пониманию Бога Лето. Это ощущение повергло Монео в глубокое размышление, он вспомнил ту далекую планету, где он пересекал море от одного берега до другого. В первый же вечер перехода случился шторм, и где-то в недрах корабля раздавался неясный монотонный шум: «суг-суг-суг-суг». Это работали машины. Он тогда стоял на мостике рядом с капитаном и слушал шум работающих двигателей, который то стихал, то возникал снова в такт набегающим и откатывающимся громадным волнам. Каждое опускание киля открывало плоть моря, словно удар кулаком. Это было безумное движение, потрясающая качка, потрясающая в буквальном смысле слова – вверх… вниз! Вверх… вниз! Грудь болела от сдерживаемого страха. Стремление судна вперед и стремление стихии утопить его – дикие всплески воды час за часом, струи соленых волн, стекавших с палубы, и снова накат волны…