Голубятня была небольшой. Метра два на два, вполне достаточно, чтобы выпрямиться, и не чувствовать себя в тесноте. Вдоль стен были приделаны полки, на которых разместились десятки одинаковых деревянных ящичков — голубиные квартиры. Когда-то, давным-давно, голубятню наполняло довольное воркование пернатых бестий. Сережка забирался в голубятню, чтобы при скудном свете электрической лампочки, прикрученной к потолку, любоваться голубиной идиллией — нахохлившиеся голубицы потчуют неоперившихся детенышей, а те в свою очередь бестолково суетятся вокруг, пытаясь урвать причитающееся, только мешая мамаше. Напыщенные самцы посматривают карим глазом, раздуваясь толи от важности, толи от гордости за своих чад. Хотя, как говорил сам дед — голубь птица прожорливая и драчливая. Так ли оно было на самом деле, Сережка не брался спорить — тем не менее, высыпая содержимое алюминиевой кастрюльки, он не переставал удивляться скорости, с какой домашняя птица управлялась с зерном.
Потом они сидели у входа на скамье, слушая, как птицы довольно чистят перья, устроившись в своих деревянных гнездах. И почему-то именно тогда, Сережка чувствовал, как душу переполняет странное чувство, словно он обретал нечто ценное, такое, что останется с ним навсегда. И пускай старая голубятня превратилась в развалюху, а от ящичков осталась только деревянная труха на полках, да и сами полки прогнили насквозь, и единственным напоминанием о голубиных хлопотах, остался застарелый птичий помет, даже теперь, стоя внутри, Сергей ощущал, как возвращаются давно забытые мгновения детства.
И тут же что-то изменилось вокруг. Мир закрутился, и Сергей с трудом успел ухватиться руками за дверь. В нос шибануло гарью, и очертания голубятни поплыли, словно ее стены были вылеплены из воска стараниями неведомого скульптора.
Сережка сидел на скамье, прижавшись к деду, вдыхая запах табака, а у его ног суетились неутомимые птицы, выискивая закатившиеся зерна. Лето еще только начиналось, но уже обещало быть жарким. Сережка прикрыл глаза, наслаждаясь теплом, чувствуя, что еще немножко, и заснет, чтобы окунуться в сладостную негу, и, пронесясь сквозь годы проснуться, обнаружить себя скорчившимся внутри голубятни, затаившим дыхание, словно боясь спугнуть все то, что промелькнуло перед испуганным взором. Он тяжело прислонился к стене, отчего оказался весь облеплен паутиной.
Сергей вышел, покачиваясь, задрав голову, стирая кровь, что полилась вдруг из носа. Время сыграло с ним странную шутку — пролетевшие мгновения оказались долгими часами. Он вошел в голубятню ярким весенним утром, чтобы выйти ближе к вечеру — все это время он простоял там, каким-то чудом оставшись на ногах.
Солнце зашло, и весна стала похожей на осень. На холодном ветру покачивались засохшие стебли, и прошлогодняя листва желтела на земле, отчего казалось, что вместо апреля, неожиданно вернулся тоскливый ноябрь.
Жданов вернулся в дом, спустился на кухню, чтобы смочить платок. Затем уселся за стол, прижимая мокрую ткань к переносице. Произошедшее на голубятне не на шутку встревожило. Он заерзал, пытаясь устроиться удобнее на стуле. Надежды не было слышно — возможно она опять возилась на веранде, либо многострадальный диван принял тяжесть ее тела. Сергею было все равно.
Одна мысль не давала покоя, и он снова и снова повторял про себя один и тот же вопрос:
— А ведь ты не против вернуть все назад, не так ли?
И ответ на этот вопрос вертелся на языке, до тех самых пор, пока он не забрался в постель, чтобы под теплым одеялом заснуть спокойным сном человека, принявшего для себя одно важное решение.
Надежда с самого утра отправилась навестить любимую матушку, и Сергей слонялся по двору, думая, чем занять субботний день. Женушка отбыла на чихающем, испускающем клубы дыма "Москвиче", и теперь наступило блаженное время, когда можно не боятся того, что дражайшая половина будет неотступно следить за ним (совать свой любопытный нос, куда не следует!), словно выискивая возможность упрекнуть, в чем-либо.
Зима ушла, но после трех месяцев, проведенных в снежном плену, в холодных стенах дома, словно какая-то стальная заноза, засела в груди, и каждый раз, когда Сергей, раз за разом прокручивал в голове все веселые деньки, что остались в трескучих морозах, он приходил к выводу, что семейный кораблик все глубже и глубже погружался в стоячее болото, заставляя расступаться зловонную топь, выпуская пузыри, чтобы найти упокоение где-нибудь на дне, куда не попадают солнечные лучи.
По правде, говоря, эта толстуха стала доставать его своей непроходимой тупостью. Она словно специально раскачивала лодку, находя какой-то изощренный кайф от того, что ему с каждым днем становилось все тяжелее и тяжелее сдерживать себя.
