Случайно я увидел старое эмаки «Охота на кита». На картине – окровавленный исполин. Опутанный тройной сетью, он бьется в ней, пытаясь разбросать снующие вокруг красные, белые, черные лодки. Из его ран хлещет кровь. Сжимая кольцо вокруг разъяренного животного, рыбаки добивают его гарпунами. Один вскарабкался на голову кита и долбит его охотничьим ножом. Другой бессильно повис на сети. Он, видимо, мертв. Море бушует как во время шторма. Чернеют днища перевернутых лодок. Над ними в испуге мечутся белые птицы.
И по цвету, и по композиции (художник следовал закону перспективы, заимствованному у европейцев) это эмаки бесспорно уступало известным картинам, изображающим охоту на китов, хотя бы Сиба Кокана. Но что-то поразило меня в нем. Пожалуй, кричащая диспропорция: рядом с огромным китом фигуры рыбаков и их лодки выглядят удивительно маленькими. Кит неправдоподобно, нарочито велик. О нет! Художнику не изменило чувство меры. Прочитав незамысловатый текст, я понял, что все это продумано. «Взгляните, как могуч этот кит!» – говорит художник.
– Дедовских времен? – спросил я у хозяина, старожила Нагасаки.
– Эта вещь досталась мне от приезжего художника. Он был так потрясен, услышав про Бога Китов, что написал эмаки, а уезжая, оставил его вместо платы за квартиру.
Бог Китов! Сколько раз еще в детстве слышал я о нем!
И хозяин не торопясь, припоминая подробности, поведал мне легенду, из которой и родился этот рассказ.
В поселке Вадаура, на побережье провинции Хидзэн, жило несколько сот человек. Им невдомек было, что наступили новые времена – правление императора Мэйдзи.[1] Летом они ловили рыбу, зимой охотились на китов. Но в эту зиму им долго не было удачи. Наконец в сети попала самка кита. Рыбаки, опасаясь упустить добычу, кидали в нее гарпун за гарпуном и уже готовились покончить с ней, как вдруг к натянутой сети подплыл еще один кит, огромный, точно остров. Такого исполина раньше в этих местах не видывали. Пуская фонтан, он резвился на волнах, пока не угодил головой в сеть. Спасаясь, он круто повернул в открытое море, увлекая за собой две лодки, между которыми была натянута сеть, и три лодки загонщиков.
Самка кита высвободилась, а кит-исполин, то ныряя, то вновь подымаясь на поверхность, мчался по морю три дня и две ночи, увлекая за собой в океан несчастных рыбаков. Две лодки пошли на дно, две перевернулись, и все люди в них погибли. На третий день рыбаки последней лодки решились наконец обрубить веревку, но домой, едва живые, они добрались лишь месяц спустя. С тех пор в гарпунера уцелевшей лодки вселился злой дух кита. Дрожа всем телом, он приговаривал, проклиная чудовище: «Если бы не закон, запрещающий покидать Японию, я бы вцепился в хвост этого убийцы и доплыл с ним до самой Индии. Попадись он мне еще раз, не упущу! Вцеплюсь в хвост – и хоть в самый ад».
Он был старейшиной гарпунеров. И хотя ему шел шестой десяток, по мужеству и отчаянности ему не нашлось бы равных. Он никого не боялся, ни синтоистских богов, ни будд. Рыбаки Вадаура после восстания в Симабара[2] обратились в католичество. Во времена Эдо[3] – времена гнета – они не изменили своему богу. Этот же гарпунер не верил ни в Христа, которого почитали его предки, ни в гнев всевышнего.
Спустя три года кит-исполин вновь появился в прибрежных водах. Мужчины, не теряя времени, бросились в погоню. Но кит и не думал уклоняться от боя. Могучим ударом хвоста он расшвырял и разбил все лодки, и хрупы несчастных еще долго носились по волнам, пока не подобрало их рыбачье судно.
По обычаю Вадаура позором клеймят тех, кто обрубает веревку и упускает кита. По обычаю Вадаура убийцу рыбака ждет кровная месть. Погиб отец, погиб сын, и бабка привела на берег маленького внука. Она не лила слез, а пропела песню мести и взяла клятву мести с внука. О ките-душегубе шла недобрая слава, и люди испытывали суеверный страх перед его чудовищной силой.
Этот кит не был похож на других китов своей породы. Его нос горбила большая белая шишка. Он был хитер, свиреп и огромен – раза в два больше самых больших своих сородичей. А потому в нем было в восемь раз больше жира. Жители Кисю, Тоса, Танго и рыбаки артели Масутоми прозвали его Богом Китов. Была у него еще одна примета – струя его фонтана раздваивалась, и благодаря этому его узнавали издали. Завидев кита-исполина, рыбаки бросали лов и спешили домой, точно при приближении бури.
Проповедник, которого все называли патером, пользуясь тем, что в правление императора Мэйдзи был снят запрет с публичных проповедей, предостерегал:
– Не трогайте его! Это сам дьявол. Истинно говорю вам, тот, кто верует, не станет гоняться за этим китом. Охотиться за ним только напрасно губить людей и снасть. Человеку не под силу бороться с сатаной.
