Жена господина Накамуры вдруг превратилась в бабочку.Злые языки, конечно, говорят, будто она просто-напросто сбежала от мужа, но сам Накамура утверждает другое, и я ему верю.
Жена господина Накамуры вдруг превратилась в бабочку.
Злые языки, конечно, говорят, будто она просто-напросто сбежала от мужа, но сам Накамура утверждает другое, и я ему верю.
Рано утром, когда Накамура проснулся, жены рядом не было, на постели валялась лишь ее ночная рубашка. Встревожившись, он стал звать жену, и тогда из кухни вылетела бабочка, села ему на грудь и кокетливо затрепетала крылышками. Это и была его жена. Он страшно растерялся, побежал к управляющему домом и попросил вызвать врача, но при этом от волнения говорил так сбивчиво и невразумительно, что управляющий толком ничего не понял и вместо клиники позвонил в полицию. Через десять минут под окнами загрохотали полицейские мотоциклы и в доме поднялся страшный переполох. Господа сыщики зашли и в нашу квартиру. Я рассказала им все, что мне было известно. Вчера вечером я встретилась с госпожой Накамура на лестничной площадке. Нет, ничего странного я не заметила. Мы, правда, не разговаривали, но выглядела она как всегда. Куда она направлялась? Должно быть, за покупками – в руках у нее была хозяйственная сумка. А в начале двенадцатого, когда вернулся домой господин Накамура, немного навеселе – он всегда возвращается поздно и всегда навеселе, и, как правило, долго топчется у собственной двери, и, не пытаясь отпереть замок своим ключом, отчаянно звонит до тех пор, пока жена не откроет, что, разумеется, не очень-то приятно для соседей, – мне кажется, я слышала, как госпожа Накамура разговаривала с мужем. Ну а что было дальше, я не знаю.
По-моему, сыщики заподозрили, не убил ли господин Накамура свою жену во время семейной ссоры. Какая нелепость! Она женщина кроткая и никогда не ссорилась с мужем. В конце концов представители закона решили, что у Накамуры от нестерпимой жары помутился рассудок, вот он и утверждает, что его жена превратилась в бабочку. Они стали смеяться, но мне совсем не было смешно. Я сразу поверила господину Накамуре. Почему бы его жене не превратиться в бабочку? Что тут особенного?… Я сразу представила себе желтую бабочку. Конечно же, я была права! Ведь госпожа Накамура очень любила желтый цвет, и он ей шел. Все у нее было желтое – и платья, и кофточки… Ей, наверно, захотелось вырваться на воздух, на простор, вырваться за пределы отвратительного жилого массива, где нет ничего, кроме высоких, прочных, наводящих тоску белых стен. От нашего дома веет холодом. Каждая квартира – это глухая клетка, отделяющая человека от общества ему подобных и обрекающая его на унылое одиночество. По вечерам, когда горит свет и возвращаются домашние, еще сносно, по в долгие дневные часы, наедине с собственными жалкими мыслями, совершенно невыносимо.
Когда сыщики, потеряв надежду что-либо выяснить, убрались восвояси, я пошла к Накамуре – мы были в добрососедских отношениях – посмотреть, что у них делается.
Осторожно, стараясь не скрипнуть дверью, вошла и услышала голос господина Накамуры:
– Наконец-то мы остались наедине! Теперь можешь не волноваться…
Я вздрогнула. Накамура – один – стоял посреди кухни-столовой, склонившись над столом. Странная поза, странный голос – торжественный и проникновенный. Ни дать ни взять актер, репетирующий монолог. Что это с ним?… Но в следующее мгновение я все поняла. Перед Накамурой сидела на столе желтая бабочка. Такая нарядная, такая безмятежная! Она то складывала, то расправляла трепещущие крылышки, словно напоказ. Накамура, целиком поглощенный женой, кажется, меня не заметил.
– Что, что?… Ну скажи, умоляю тебя? Неужели ты меня стесняешься?…
Я не хотела подслушивать чужих разговоров, но была так поражена, что не могла вымолвить ни слова, и застыла на месте.
– Да, да, милая! Я понял, понял…
Накамура обрадованно кивнул, протянул руки и взял бабочку в ладони. Поднес ладони к лицу и начал шептать нежные слова.
– Прелесть моя… Любимая моя… Прекрасная…
Низкий мужской голос, чуть хрипловатый от волнения. Прерывистый шепот. Вздохи. И шепот, шепот… Я словно перенеслась в другой мир. И вдруг Накамура каким-то странным, исступленным движением погрузил лицо в ладони.
Сначала я не понимала, в чем дело, и рассеянно наблюдала за ним. Но потом меня осенило, и я, сгорая от стыда, бросилась вон.
Дома я долго не могла успокоиться. Сердце у меня бешено колотилось. Горячее дыхание… Еле сдерживаемая страсть… Выражение лица, совершенно отрешенное от окружающего мира… И судороги белого распластанного тела, и трепет двух желтых крылышек, замиравших в минуты самозабвения… Да, это была всего лишь маленькая, сидящая на ладонях бабочка, и видела я ее секунду, не более, но я увидела женщину, принимавшую мужскую ласку, увидела словно под микроскопом, и грубость этого зрелища совершенно меня подавила.
И в то же время я была почти счастлива. Казалось, все это произошло специально для меня. Я ведь недавно получила заказ – написать для телевидения что-нибудь из жизни домохозяйки, живущей в кооперативном доме. Я долго ломала голову, не зная и не представляя себе, с какого конца взяться за дело.
