Ещё до появления у меня Григория позвонил из Италии Вадим. Пожаловался, что, по-видимому, надолго застрял, что у него тяжело с деньгами. В Америку пока не пускают.
– Тут одна женщина вскоре уезжает в Нью-Йорк, – продолжал он. – Я взял у неё сто долларов. Отдай ей эти деньги, а с тобой рассчитаюсь, когда приеду в Америку…
Так я познакомился с Мариной. Когда рассказал ей про дом, в котором живу, она попросила помочь ей поселиться в нём. Хозяин разрешил ей въехать, но только без договора и оформления документов. С непременным условием: как только найдётся покупатель на эту квартиру, она тут же съедет.
У Марины была пишущая машинка, и я попросил перепечатать рукопись, пообещав, конечно, заплатить. Она категорически отказалась взять деньги. Постепенно увлеклась работой. Люди, которых она узнала заочно по рукописи – Сергей, Игорь, Григорий – один за другим вселялись в дом, где она жила, и она встречала их, как старых знакомых.
Итак, я записывал всё происходящее по горячим следам, а она в свободное время перепечатывала.
…Дверь открылась, и я увидел синий матрац.
– А это Борис, – кивнул Григорий в сторону мужчины с явно кавказским лицом, который и держал матрац. – Ему негде жить, он пока останется у меня.
Возражать было уже поздно, да и неловко. Я ничего не сказал. Они поднялись на второй этаж. На этом вселение и закончилось.
«Что ж, он сам платит за эту квартиру, и может впускать, кого хочет», – подумал я.
Однако недоумение осталось: «Как же так? Даже не предупредил, не спросил, согласен ли я иметь такого соседа». Ощутил возникшую вдруг неприязнь к Григорию. «Да, но он теперь мой брат во Христе, он покаялся, я должен его любить».
Бориса видел мельком ещё в Италии. Кто-то сказал, что он отсидел в Грузии около двадцати лет за бандитизм. Да и в Италии на него успели завести уголовное дело.
У него было худое, почти треугольное лицо. Цепкий, оценивающий взгляд будто говорил: «Кого я только не повидал. Посмотрим, что ты за гусь».
Позже, когда мы остались одни, он спросил:
– Как Гриня – не пьёт пока? Ты смотри за ним, не давай ему даже пива. А то пьяный он – и не расскажешь какой.
Через несколько дней между нами произошёл разговор о смысле жизни:
– Самое главное, – сказал я, – это видеть, что Бог делает в твоей жизни, куда хочет тебя направить.
Борис тут же спросил:
– А ты, вообще, какой веры?
– Пятидесятник, – ответил я.
– Это что, секта какая-то? – пренебрежительно усмехнулся он. И пристально глядя мне в глаза, с какой-то блуждающей улыбкой, сказал: – А я верю в бриллианты. Когда люди имеют с ними дело, сразу видно, кто они такие. Верующий, не верующий – у каждого своя цель и программа, и каждый, когда приходит момент, показывает истинное лицо. И ты его покажешь тоже.
Свою речь он пересыпал крепкими словцами, а тон был такой, будто сидели мы в камере на нарах.
После вселения Бориса в моей спокойной жизни, как на совершенно голубом небе, появилась чёрная тучка, на которую не мог не посматривать, и которая становилась всё больше и больше.
Борис не скрывал, что работать – это ниже его достоинства. Видимо, используя связи своих родственников, которые держали ювелирный магазин, он познакомился с хозяевами нескольких ювелирных бизнесов и сумел внушить им, что может быть полезен при решении всяких спорных вопросов. Естественно, за плату. Это и предполагал сделать постоянным источником своих доходов. Вскоре к нему стали наведываться сомнительные личности.
Денег у него не было, машины – тоже. Из вех вещей имелся только тот синий матрац. Но зато выглядел презентабельно – поджарый, одет во всё чёрное и не из дешёвого магазина.
Как только переехал от Володи и стал жить один, решил послать приглашение родным. Думал, будет здорово, если они увидят Америку. За всю жизнь никуда не выезжали из Союза, видели Запад только в кино и по телевидению. Это было как раз то самое время, когда легко выпускали в гости, и почти не было проблем с визой. Но всё могло перемениться в любой момент, и с приглашением нельзя было тянуть
– Наверное, перед отъездом из России здорово нажимал на них, когда говорил о вере, о Христе, – часто думал я, ещё ожидая их.
