– Тогда давайте говорить по-русски, нам обоим будет легче, – сказал я по-русски. – И будем знакомы – Штаммер.
– Поляков, – как-то автоматически ответил он, смотря на меня удивленно. – Как вы хорошо говорите по-русски!
– Неудивительно, я – русский.
– Перемещенный?
– Нет, – улыбнулся я. – Мои предки покинули родину в революцию.
– Но вы, кажется, сказали, что ваша фамилия Штаммер?
– Да. Мой отец немец. А мать – русская. И я не мог руководить ею, когда она выбирала себе мужа.
– Что верно, то верно, – засмеялся Поляков и спросил: – Что же это вы, юные социал-демократы, не поддерживаете фестиваль? Я имею в виду не простых ребят, а ваше руководство.
– Я далек и от руководства и от политики, – сказал я.
– Вот тебе и на! – удивился Поляков. – Корреспондент газеты и вдруг далек от политики.
– Видите ли, я вообще-то всего-навсего спортивный репортер и меня послали сюда писать только о спорте, и то, если будут рекорды.
– Узнаю мудрых политиков от социал-демократии, – усмехнулся Поляков и вдруг, обращаясь ко мне уже на «ты», спросил: – И, кроме тебя, от вашей газеты на фестивале никого не будет?
– Не знаю, вряд ли.
– Ну вот, посмотришь фестиваль. И если ты честный парень, поймешь, что это такое. Тогда возьми и напиши… не про рекорды.
– Я должен делать то, что мне поручено, потерять работу легче всего.
– Да, крепко вас стреножили господа американцы, – сказал Поляков.
– Я работаю для немцев, – обиженно возразил я.
Он поговорил со мной еще о погоде, о ценах в Восточном и Западном Берлине и, сославшись на дела, ушел, небрежно помахав мне рукой.
Поздно вечером мы встретились с мистером Гленом в маленькой пивной возле олимпийского стадиона. Я рассказал ему о разговоре с Поляковым. Мистер Глен проинструктировал меня, как я должен вести себя дальше.
Пока мы разговаривали, пивная, несмотря на поздний час, заполнилась. Шумная компания молодежи заняла все столики. Все они знали друг друга. Возле стойки появился высокий красивый парень в синей рубашке с закатанными по локоть рукавами.
– Внимание, внимание, внимание! – крикнул он.
Пивная затихла.
– Друзья, нам осталось договориться о мелочах. В день открытия фестиваля мы в шесть утра отправимся в Восточный Берлин и пойдем прямо на стадион. Там мы вольемся в колонну ребят ГДР и все вместе будем участвовать в парадном марше. Наш лозунг: «Да здравствует единая демократическая Германия!»
Молодежь поддержала его восторженным криком. Мистер Глен сделал мне знак глазами – уходим.
Долго молча мы шли по темным ночным улицам. Вдруг мистер Глен громко выругался и сказал:
– Коммунисты работают!
– Но они ведь тоже немцы? – спросил я.
Мистер Глен ничего не ответил.
Накануне открытия фестиваля я чувствовал себя далеко не уверенно. Все мои попытки встретиться с Поляковым еще раз оказались тщетными. Большую часть дня я проводил в Восточном Берлине и видел, как огромный город добровольно отдавался во власть праздника, изменяя и свой облик, и весь дух жизни. С приближением фестиваля я все острее чувствовал там одиночество и свою незначительность. Однажды у меня мелькнула мысль, что, наверное, то же переживал Христос среди непонимавших его… На пресс-конференциях с каждым днем называли все более внушительное число участников праздника и все увереннее говорили о его успехе. Было впечатление, что мы работаем впустую. Я не решался сказать о своих мыслях даже мистеру Глену. Было видно, что он тоже нервничает…
– Полякова видел? – Он встречал меня этим вопросом каждый раз и, услышав отрицательный ответ, бросал: – Вряд ли это результат хорошей работы…
В последний вечер перед открытием фестиваля я присутствовал на оперативном совещании, которое проводил мистер Берч. В большой комнате находилось человек тридцать. Очевидно, это были руководители различных антифестивальных организаций. Перед открытием совещания они толпились у громадного, занимающего чуть ли не всю стену плана Берлина. Заглядывая в бумажки, водили по нему пальцами. Мистер Берч и мистер Глен одновременно говорили по разным телефонам. На длинном столе стояли полевые рации. Возле каждой с наушниками на голове сидел оператор, Все это, наверное, было похоже на военный штаб перед сражением.
Мистер Глен кончил говорить по телефону и подозвал меня:
– Полякова видел?
– Нет.
– Скверно, Юрий, очень скверно, – тихо сказал он, не глядя на меня.
– Господа, господа! – позвал мистер Берч. – Разобрались? Кто не успел, сделает это позже. А сейчас прошу сюда.
Все сгрудились возле его стола.
– Несколько дополнительных заданий, господа. Завтра к вечеру мы должны точно знать местожительство всех интересующих нас делегаций. Надо выяснить режим их охраны. Дальше. С утра наши вертолеты будут разбрасывать листовки. Проследите, как будет реагировать на них толпа. Если увидите явно благоприятное отношение, знакомьтесь с этим человеком, старайтесь узнать его имя, адрес, телефон… Повторяю еще раз, господа, если кто-либо из вас будет задержан, вы – немцы, действующие согласно своим убеждениям. И все. Не надо бояться. Мы вас выручим. До завтра, господа.
В кабинете остались мистер Берч, мистер Глен и я.
