Однако вид у «красотки» был жутковатый – вся в пятнах чужой крови, она казалась изрешеченной пулями, хотя ни одна из них не коснулась ее тела. Галина встала в общую колонну пленных. Всех повели в ближайшее местечко – в Озерницу, и там заперли на ночь в красивом белом храме на высоком холме. Потрясение было настолько сильным, что Черничкина не сомкнула глаз, а просидела в углу алтаря, накинув на плечи какое-то церковное одеяние. Она кляла себя за опрометчивость: останься она в Замковом лесу, и не было бы этого кошмара. А может, это наказание Божье за ее ночной грех? Она не знала, что подумать, и очень надеялась, что с восходом солнца весь этот ужас рассеется сам собой. И вскоре летнее солнце и в самом деле ударило в узкие окна-прорези алтаря. Но ужас не рассеялся. Загремели кованные двери, и зазвучали немецкие голоса:
– Ком раус! Лос, лос!
Пленных вывели в церковный двор, обнесенной оградой из дикого камня, построили в шеренги и стали сортировать. Обходили ряды, внимательно вглядывались в лица и тут же решали судьбу человека. Так сразу же вывели двух военных с комиссарскими звездами на рукавах. Потом занялись расовым отбором.
– Юде? – Спрашивал обер-лейтенант, и сам же отвечал. – Юде! Ком раус!
И только один чернявый боец яростно запротествовал:
– Нихт юде! Я грек!
– Грихе? – удивился офицер. – Дер грихе мусс ин Грихенланд зайн! (Грек должен быть в Греции).
– Я родился в Крыму. Я понтийский грек.
Офицер вряд ли понял объяснение. Он ткнул парню стеком в ширинку:
– Зайге шванц!
Красноармеец понял, расстегнул пуговицы, и вытащил член. Галина отвернулась.
Офицер и его автоматчики заржали. Член не был обрезан.
– Гут гемахт! Айн эхтер грихе! (Молодец! Ты настоящий грек!)
Грека вернули в строй, а пятерых отобранных вместе с политруками отвели к каменной ограде. К ним подошли пятеро автоматчиков и обер-фельдфебель с губной гармошкой. Он заиграл «Интернационал». Солдаты вскинули автоматы и по взмаху руки фельдфебеля-музыканта дали короткие очереди. Обреченные осели и легли под стеной друг на дружку.
Красноармеец-грек повернулся к храму и перекрестился… Господь услышал его молитву и даровал ему жизнь. Потом прикатила «легковушка» и из нее выскочили два офицера с фотокамерами. Это были репортеры из «роты пропаганды». Они провели свое обследование пленных: из общей толпы отобрали только красноармейцев с азиатскими лицами – татар, казахов, узбеков…
«Неужели их тоже расстреляют?!» – ужаснулась Галина. Но их не расстреляли. Им вручили винтовки без магазинов, но с примкнутыми штыками и стали фотографировать. Идея съемки была более, чем очевидна: «вот оно истинное лицо Красной Армии, великой орды, пришедшей с Востока». Винтовки после съемок отобрали и азиатов согнали в общую толпу. Выдернули Галину и зачем-то снимали ее отдельно – всю в устрашающих кровавых пятнах. Под конец она показала фотографам язык, и ее вернули в церковный двор.
Солнце поднималось к зениту. Где-то справа и слева слышались короткие и яростные перестрелки. Потом все стихло, и толпу обезоруженных красноармейцев выстроили в походную колонну. Длина ее превышала десять километров. Это были все те, кто намеревался прорваться к Слониму, но угодил в западню под Клепачами.
Двинулись на запад – угрюмо, молча, скорбно, как одна огромная похоронная процессия.
К Галине прибились две женщины с петлицами фельдшеров ветеринарной службы.
– Ты знаешь, что теперь они с нами сделают? – спросила невысокая комсомолка с аккуратно заправленными под берет черными волосами.
– Догадываюсь… – тяжело вздохнула ее подружка, на ее не по-девичьи полной груди покачивался на цепочке значок «Готов к санитарной обороне».
– Пошли со мной… – таинственно позвала она подругу, а затем и Галину. Комсомолка показала конвоиру, что они отойдут в кусты по нужде. Тот кивнул и осклабился.
Колонна стояла, поджидая, когда подтянутся остальные пленные. А подружек все не было и не было. «Может, сбежали?» – с надеждой подумала Галина и пошла по чуть заметной тропинке, за ней двинулся и конвоир.
– О, шайзе! – закричал вдруг солдат, задрав голову на сосну. На одной, корявой сосне – ее ствол походил на лиру, висела на ремешке от планшетки чернявая комсомолка, неподалеку на другой сосне, тоже невысокой и как бы с приступкой для того, чтобы поставить ногу, вращалась на таком же ремешке ее подружка. Галина закрыла глаза и убежала в колонну. Вместе с покончившими с собой девушками немецкие солдаты принесли еще одно тело – пожилого красноармейца, повесившегося в том же лесочке с безмятежным названием Козлинка[18].
А мир вокруг сиял июньским солнцем, звенел птичьими голосами, и эта зеленая, журчащая, жужжащая и благоухающая жизнь совершенно не хотела вникать в человеческие трагедии, она цвела сама по себе. Природа быстро затягивала следы войны, словно ей было стыдно за безобразия порожденных ею людей. Подсыхала земля на братских могилах. Быстро впиталась в землю пролитая кровь.
Куковала кукушка. Аисты слетались на Бездонное озеро. А над Клепачами кружилось воронье. Поживы здесь было немало.
