— Боишься, — сказал невидимый голос. И в ту же секунду страх подступил вплотную. Сначала казалось, он в мизинце и только в одной капле крови, а потом он пополз вверх, словно пар, и вот уже вся она дрожит от страха. И Аннеле побежала с немыслимой скоростью, бежала так, что ног под собой не чуяла. Вот каким огромным стал ее страх.
«Где же цель, где? Если достигну, все кончится хорошо».
— Ты у цели, — сказал тот же невидимый голос.
И она увидела, что находится в большом помещении, стены, пол, потолок в нем из белого сверкающего мрамора. И не стены это вовсе, а грани тех самых каменистых гряд, по которым шла она и которые вдруг превратились в полки. А на полках — книг видимо-невидимо. В старинных переплетах, лежали они корешок к корешку. Казалось, они живые и ряды их растут прямо из стен, словно порядки полков.
«Тут, верно, книжки со всего света, — подумала Аннеле. — За всю жизнь не перечесть».
— А какую сейчас взять?
— Ту, что на самом верху, это и есть самая лучшая.
Верхняя книга лежала на полке одна. Похоже, ее часто читали, была она тяжелая, в простой серой обложке, углы в такой же оправе, как у бабушкиной книги в Авотах.
— Хорошо, я возьму ее, раз она самая лучшая.
И вот она тянется за книгой, но та не дается. Как яблоня в сказке, что не хотела расставаться с золотым яблоком, она, казалось, поднимается все выше и выше. Но когда после огромных усилий Аннеле, наконец, до нее дотянулась, потолок раскрылся, будто ракушка, на две половинки, и на одном краю появился неестественно большой и удивительно красивый образ, осиянный белыми облаками. За ним простирался бескрайний синий простор неба.
Аннеле отдернула руки.
Эту книгу, видно, нельзя просто так взять?
— Бери! — сказал образ. — Это книга жизни и истины.
— Что? Это и есть книга жизни и истины? Но ведь как раз ее я все время ищу!
Книга легко скользнула в руку. И она прижала ее к сердцу.
А образ царственно поднял руку и указал на стену за книгой. Там, у мраморной стены, как два изваяния, стоят ее преследователи, маленькие, испуганные, бледные, словно тени.
А образ говорит им:
— Исчезните, духи тьмы! Вам входить в небесные чертоги запрещено!
«Небесные чертоги!» — с благоговейным трепетом думает Аннеле.
И просыпается. И все исчезает. Скрещенные на груди руки держат несуществующую книгу, к которой только что прикасались пальцы.
За окном танцуют белые снежинки.
Во второй комнате горит лампа. Двери приоткрыты. Оттуда доносятся два голоса: матери и сестры. Лизиня завела обычай — воскресным утром вышивать шелком и бисером по образцам, которых она насмотрелась у своих заказчиц.
Слов матери Аннеле не слышала. А Лизиня ответила:
— Не горюй, мама. Напрасно ты беспокоишься. Аннеле по-другому будет свой хлеб зарабатывать.
— Как же это по-другому?
— Пока не знаю, но судьба ей другая предназначена. Она же в сто раз одареннее меня.
Аннеле встрепенулась.
Что сказала сестра? В сто раз одареннее, чем старшая сестра? Лизиня, которую она обожает и боготворит?! В сто раз одареннее? Конечно, всерьез это принимать нельзя: обе они любят пышные сравнения, но все-таки, все-таки: как проникновенно сказала это Лизиня, какая вера звучала в ее голосе! Милая, замечательная, чудесная сестра!
— Что значит: одаренная? Чем? Я что-то не вижу.
— А я вижу. И давно — когда она еще малышкой была. Я никогда не сомневалась, что ей предстоит в жизни другой путь.
Милая, чудесная сестра!
— Ну, ладно, допустим, что это так, но какой прок от этого бедному ребенку? Ни в школу отдать ее мы не можем, ни книжек купить, а станет сама всего добиваться, сколько преград придется преодолеть? И сил в сто раз больше, чем другим, понадобится. Да и будет ли это? Кто бедняка послушает? Отец разве не умнее других был? Порой диву давалась, откуда слова такие брал. А считались с ним те же братья? «Пусть тебя, батрака, такие же, как ты, слушают». Вот что говорили.
— Так то ж были старые времена, мама. Придут другие времена, по-другому к людям относиться будут.
— Ну, уж не знаю, станут ли думать по-другому в новые времена!
Да, мама верно говорит. Сколько уж раз натыкались мысли Аннеле на эти преграды. В девочке было столько же от отца, сколько и от матери. На какие только высоты ни взлетали ее мысли, словно жаворонок пел: «будет, будет, будет!» Сквозь какие только трясины горя и отчаяния ни пробиралась она с жалобным стоном совы: «не будет, не будет». Никогда не исполняется то, на что надеешься.
