Дороти нахмурилась и быстрым шагом вышла из палаты. Вернулась она через минуту в сопровождении Оливера.
– Миссис Гриффин, я ваш лечащий врач Оливер Коллинз, – сказал он, оказавшись у постели пациентки. – Вы слышите меня?
Пенелопа закрыла и снова открыла глаза.
– Отлично, – пробормотал Оливер и, обернувшись к Дороти, распорядился: – Постарайтесь не перегружать больную.
– Поняли? – строго спросила Дороти у Живки, когда он вышел из палаты.
– Да, конечно, хорошо, – отрицательно замотала головой Живка. – Не будем.
– Что он сказал? Что она сказала?
– Сказали, чтобы ты не лезла к больной. Твое дело – сторона, – отрезала Живка.
– Сторона? – Слово прозвучало словно пощечина. К глазам подступили готовые вот-вот пролиться слезы. Лина выбежала из палаты, пронеслась по коридору, выскользнула на лестницу. По ней практически никто не ходил – все предпочитали пользоваться лифтом, и можно было, присев на ступеньки, перевести дух.
Не мог он такое сказать, решила Лина, в тысячный раз прокручивая сцену у постели Пенелопы. Она помнила каждое слово Оливера, его интонацию.
Сначала он сказал что-то типа «экселент», и сказал он это как бы сам себе. Затем обратился к Дороти. «Трай нот ту овелоад петиент». И лицо у него при этом было нормальное. Даже довольное. Ну не говорят с таким лицом гадости! Что ответила Дороти Живке, Лина разобрала – спросила, понятен ли ей смысл слов Оливера. А Оливер? Что же все-таки он сказал?
Позади хлопнула дверь – кто-то вышел на лестницу. Быстро вытерев полой куртки лицо, Лина обернулась. На лестничной площадке стоял Оливер.
– Lina, are you all right? – спросил он.
Чтобы перевести эту фразу, знать английский не требуется. Достаточно посмотреть парочку американских фильмов. «Черт тебя побери, доктор Коллинз, с твоим английским», – подумала Лина, а вслух произнесла фразу из своего «разговорника»:
– Доктор Коллинз – замечательный врач, и у нас все будет хорошо.
И, обойдя Оливера, которого эти слова ввели в состояние ступора, вернулась в отделение, плотно прикрыв за собой дверь.
В палате коматозных больных Дороти делала массаж Деду.
– Что такое «Трай нот ту овелоад петиент»? – спросила Лина у Живки, пристроившейся на стуле в изголовье кровати с бумажным стаканчиком кофе.
– Это, кстати, тебе кофе предназначался, – игнорируя ее вопрос, ответила Живка и, сделав большой глоток, выкинула пустой стаканчик, а Дороти недовольно зыркнула на болтушек. Оно и понятно – не каждому приятно, когда у него за спиной разговаривают на непонятном языке.
– Все будет хорошо, – немного фальшивым тоном заверила ее Лина по-английски, и Дороти улыбнулась.
После этого снова переходить на русский, чтобы узнать, кто принес кофе, с точки зрения Лины, было не совсем этично, и она решила, что кофе принес Оливер. Конечно же, Лина понимала, что он не мог одновременно слетать к автомату на второй этаж и оказаться на лестнице. Но ведь мечтать никто не запрещал.
– И нечего обижаться, – проворчала Живка, когда Дороти, закончив массаж, вышла из палаты, – лучше принеси чистое белье, надо Деду поменять простынку.
– Я и не обижаюсь, – Лина помогла медсестре повернуть Деда на бок, расстелила белоснежную, пахнущую свежестью простыню, разгладила ее ладонями и добавила: – Чего мне обижаться?
– Кофе, кстати, это я тебе купила. Потом выпила, чтобы не остывал. – Живка уложила Деда на спину, накрыла тонким одеялом. – Вижу, как ты дышишь в присутствии доктора.
– Как так по-особенному я дышу? – вспыхнула Лина.
– Так вообще не дышишь! Я ж добра тебе желаю, – продолжала Живка, не обращая внимания на ее реакцию. – А что, как узнает доктор Шорт? Удивляюсь, что она до сих пор не прискакала полюбоваться на это чудо.
И докторша прискакала. Время было послеобеденное. Накормив и умыв после еды подопечных, Лина, по уже успевшей сложиться привычке, сидела на стульчике у постели Арнольда. Доктор Шорт пришла с Оливером, и Лина сразу поняла, кто эта стройная, высокая (на полголовы выше Коллинза) женщина с сосредоточенным выражением на удивительно некрасивом лице – худощавом, скуластом, как у подростка, с глубокой вертикальной морщиной на переносице. Впрочем, лицо это было некрасивым, только когда доктор Шорт смотрела на Пенелопу и остальных обитателей палаты, включая Лину. Но когда она обращалась к Оливеру, лицо ее каким-то абсолютно непостижимым образом менялось. Легкая улыбка смягчала остроту черт, морщина разглаживалась, и гадкий утенок превращался пусть не в прекрасного лебедя, но во что-то близкое к благородной птице. «Я не смогу соперничать с этой женщиной», – поняла Лина. Если бы она была такой, как Кристина – напористой, пробивной, умеющей постоять за себя, – тогда еще куда ни шло. Но она была мягкой, податливой, ранимой, наверняка мечтательницей. То есть австралийской копией самой Лины. Обидеть такую – значит обидеть саму себя.
