Несмотря на долгую поездку, люди сэра Готфрида выглядели бодрыми и бдительными. Блэкстоуну отчаянно хотелось добраться до небольшой галереи с видом на залу из одной из приватных комнат д’Аркура, прежде чем двери внизу будут взяты под охрану. Он свернул вниз по коридору, где маленькая дубовая дверь открывала путь по ступеням к лестничной площадке, а дюжиной ступеней выше лестница выходила в хозяйские покои. Он молился, чтобы там не было Бланш д’Аркур вместе с другими женами или личных слуг хозяев. Он приостановился, задержав дыхание, вслушиваясь сквозь грохот собственного сердца. Верхние покои были пусты. Он пересек этаж, а затем поднялся еще на несколько ступенек. Прижавшись спиной к стене, бережно повернул деревянную щеколду и закрыл за собой дверь. Половица скрипнула под его весом. Он оцепенел, не смея шелохнуться и поглядеть поверх края галереи. Д’Аркуры уже вошли в комнату, и тяжелые каштановые двери, закрываясь, толкнули воздух.
– Матерь Божья, Жан, это дьявольская кутерьма. Но я должен был прибыть и предупредить тебя.
Звон стекла, бульканье бутылки, изливающей содержимое, и дребезг металлического предмета о стол – должно быть, шлема сэра Готфрида, подумал Блэкстоун.
– О чем? Мой король не может сомневаться ни во мне, ни в остальных. Мы проливали кровь за Филиппа!
– Истинно, до поры это придержит подозрения. Мне вынесен смертный приговор, Жан, – проговорил сэр Готфрид, отхлебнув из бокала. – Еще. Мне надо выпить.
Снова бульканье наливаемой жидкости. «Хочешь слышать движение кролика? Или как лань ступает по лесу, будто придворная дама? Разинь рот, парень, – пусть звук дойдет до тебя. То ведомо каждому браконьеру». Вспомнив отцовский урок, Блэкстоун приоткрыл рот, сняв напряжение. Внизу говорили вполголоса, но Томас все равно различал напряженные нотки.
– Эдуард не станет бросаться на Филиппа в Париже.
– Сдался?
– Нет, его устраивает обладание территорией, которую он хотел. Только вообрази сражения в этом кроличьем садке улиц – Иисусе, это будет похуже, чем в Кане! Каждый горшечник и каждая блудница смогут устраивать западни и убивать солдат.
– Значит, они подписали перемирие? – спросил Жан.
– Еще нет, и ни малейших признаков, что оно будет. Так что эта грандиозная завоевательная война обернулась всего-навсего окаянным набегом! – Звон разбитого стекла.
– Значит, Эдуард вас покинул? – с недоверием поинтересовался Жан. – После того, как ему отдали Котантен, Сен-Ло, Кан? И скольких из нас вы еще могли перебить под Креси? Мы сделали скверный выбор, но я не мог убедить отца отречься от своего долга перед королем. Тут надо считаться не только с горечью, дядюшка! Эти люди ждут договора. Они ждут возможности встать на вашу сторону! Неужели вы ничего не можете сказать Эдуарду?
– Со временем он возьмет Кале – это даст ему все, что нужно. Это его врата во Францию. Нет, он не покинул меня, но я барахтаюсь в потоке дерьма, изливающегося на меня. Гарнизон в Кане прорвался и перебил людей, которых мы оставили для охраны града. Моих людей убили дома. Остатки моих земель захвачены. Французы вернули себе большую часть того, что мы захватили. У Эдуарда нет денег, чтобы продолжать эту войну, а Филипп банкрот. Господи Иисусе Христе! Мне придется отправиться в Париж и молить о прощении, или мы лишимся всего.
– Король никогда не простит вас. Никогда. Он мстителен. Ему нужна ваша голова на колу, чтобы выставить всем на обозрение.
Последовало молчание и звук, издаваемый усталым человеком, тяжело осевшим в кресле.
– Это надо сделать. Сейчас речь идет не только о моей жизни. Эдуард вернется. Нормандия должна присягнуть английской короне. Теперь мы распоряжаемся собственной участью.
– Я последовал за отцом и видел, как он умирает. Этот род расколот из-за Филиппа и его слабости, но я не отдамся англичанам, да и другие тоже. Не сейчас!
– Знаю, – вздохнул сэр Готфрид. – Иисусе благий, я думал, Эдуард сметет все на своем пути. Слушай, Жан, нам нужно держать других под контролем. Мое помилование просто означает, что понуждать короля придется дольше. Он проиграл эту войну, и если Эдуард не может закончить работу сейчас, придет время, когда сможет. Однажды он призовет нас снова, и мы должны быть готовы.
Последовало неловкое молчание. Потом Жан д’Аркур сказал:
– Приведу остальных. Скажете им сами.
Блэкстоун услышал, как д’Аркур направился к двери.
– Жан! Погоди. Есть резон, по которому я хотел прежде потолковать с тобой. Блэкстоун жив?
Томас едва удержался, чтобы не сделать пару шагов вперед и не назваться. «Я здесь, сэр Готфрид!» – хотелось ему крикнуть. В голове у него так и роились вопросы. Кто жив, кто погиб под Креси? Выжил ли хоть кто-то из лучников? Ощутил биение пульса в горле при упоминании своего собственного имени и возможности услышать мнение о себе.
– Томас? Да.
– Он силен? Искусен?
