Они схлестнулись. Непокрытая голова Блэкстоуна сделала его более уязвимым, и де Витри, ловко повернувшись на цыпочках, проворно изменил направление и нанес Томасу удар яблоком меча с такой силой, что зубы лязгнули. Выплюнув кровь, Блэкстоун заслонился, парировал удар и ощутил, как сила его утекает вместе с кровью, струящейся по ноге из-за болта, до сих пор торчащего в боку и сдерживающего удары мечом. Перед смертью Томасу хотелось лишь одного: выпить ведро воды. Утонуть в ней. Только бы не умирать, изнемогая от жажды.
Луи де Витри был наделен обостренным чутьем человека, обученного рукопашному бою, а этот лучник из крестьян, пожалованный честью и принятый благородным родом д’Аркур как равный, – позорное пятно на нормандской чести. И теперь кривда будет исправлена. Блэкстоун всего лишь боец, наделенный зверской силой, но теперь ноги у него заплетаются, голова понурилась на грудь, волосы прилипли к лицу, рот разинут от иссушающей жажды, плечи ссутулились под бременем раны. Сейчас опустится на колени. Упал! Граф Луи де Витри стиснул рукоять меча обеими руками и занес клинок над головой.
Это будет всего-навсего казнью.
Томас поднял голову, и де Витри увидел холодный взгляд глаз из-под слипшихся от крови волос. Обрушил клинок – слишком поздно. Повернув Волчий меч, Блэкстоун, как при убийстве вепря, вонзил его снизу вверх под нагрудник де Витри прямо в его сердце и легкие.
Луи рухнул как подкошенный, вот только на этот раз Томас увернулся, позволив телу плюхнуться лицом в слякоть. И последний выдох забулькал кровью на вытоптанную траву.
Цирюльники резали, сшивали и латали раненых. Блэкстоуну казалось, что их руки пролили больше крови, чем враг. Взяв клещи, он перекусил болт чуть пониже оперения, жалея, что с ними нет монастырского врачевателя брата Симона. Его уход за недужными и ранеными скорее удержит человека на сем свете, нежели исторгнет на тот. Цирюльник удалил болт с помощью ложки для извлечения стрел и приготовил железо для прижигания.
– Пусть кровь течет, – настоял Блэкстоун.
Еще один урок старого монаха: прежде чем закрыть рану, дай крови вытечь, унося с собой все нечистоты. Наконец они вонзили в рану иглу из стальной проволоки с пропущенной в ушко жилой. Гайар принес мешок, висевший на луке его седла, и вручил Блэкстоуну глиняный горшочек, запечатанный воском, приготовленный старым монахом. Бальзам лимонного цвета благоухал свежестью, целительной уже сама по себе. Томас нанес его на свою рану и проследил, чтобы и остальные помазали свои ранения. Его с отрядом продержали в городских стенах две недели, обеспечив уход и пропитание. Несмотря на свои раны, они сами похоронили погибших, не доверив этого чужакам, которые просто побросали бы трупы в ямы.
Мэтью Хамптон заслонил собой Блэкстоуна от арбалетчиков, и теперь английский ветеран-лучник упокоился в земле. Были произнесены молитвы, розданы благословения, а потом Томас прошел среди оставшихся в живых. Они отделались легко, но потеря двух лучников была для Блэкстоуна тяжелой утратой. Впрочем, он понимал, что со временем придут другие.
– Талпен был добрый солдат, – сказал Мёлон, баюкая порезанную руку. – Но все ж лучше он, чем я, вот как я разумею. Однако, чаю, вы огневали своего английского принца, господин Томас. Он-то рассчитывал сохранить французских вожаков в живых.
– В тот момент мне было не до него, – ответил Томас.
Блэкстоун потерял пятнадцать из своих семидесяти пяти человек, и еще дюжина получили ранения, считая и его самого. Настало время вознести молитвы и благодарности, и он преклонил колени вместе со своей ротой перед могилами. В сердце его отведен безрадостный уголок для солатников, полегших на полях сражений Франции, и память о них никогда его не покинет.
Томаса и его солдат расквартировали в городе, но неподалеку от конюшен и казарм гарнизона. Сенешаль Кале приказал де Бошану держать солдатню подальше от негоциантов и трактиров. Сражение, выигранное вне стен, можно запросто проиграть внутри. Золотых и серебряных дел мастера – искушение куда почище кабацких блудниц.
К третьей неделе по окончании сражения он уже мог сесть верхом, не боясь, что кровотечение снова откроется. Пора уже было домой. Он вкушал горячую трапезу вместе с подчиненными, за свои труды получавшими свежий хлеб. Кормили своих людей король и принц на славу.
Гайар подбирал мякотью остатки похлебки. Ушиб у него на голове раздуло в громадную гулю, не позволявшую надеть шлем без боли. Позволить вшам пару недель погулять раздольно – вреда не будет, сошлись все.
– Я слыхал, что итальянец, как его там… ну, который заключил сделку. Так ему заплатили. Один из гарнизонной стражи баял, де подслушал, что тот отправился попраздновать в Рим, нынче вроде как Святой год[33]. Кабы была парочка лишних монет, я б и сам прокатился через Авиньон, дабы повидать папу своими глазами[34].
– Гайар, ежели ты покажешь свою рожу, папа подавится своими деликатесами. Чтобы исповедовать тебя, ему надобно взять увольнение от своих обязанностей на год, – поддел Перенн, сразу подняв всем настроение.
