У Блэкстоуна сложилось впечатление, что гости подзадержатся. Рождество представлялось нескончаемым пиром, на который его не пригласили. Он в своем покое вкушал трапезы, принесенные слугой, иногда ему компанию составляла Христиана, продолжавшая вкрадчиво обучать его поведению за столом. Никакого сравнения с празднованием Святого дня в его селе, когда местный попик причащал их рождественским элем и они отдыхали целый день, собираясь для совместной молитвы в церкви – холодной, как могила. То были добрые воспоминания о тяжких трудах и братской любви, как в то Рождество, когда Ричард Томас, изогнув свое исковерканное лицо в идиотской ухмылке, ревел от восторга, свежуя попавшего в силки кролика для рождественского угощения.
Господь милосердый и все Твои ангелы, мысленно вел Блэкстоун молитву, пригляди за моим братом, как я не сумел.
– Томас? – спросила Христиана, прерывая его раздумья.
– Что?
– Где ты был?
– Вспоминал иное время.
Она подвинулась поближе, коснувшись губами кончиков своих пальцев и приложив их к его шраму.
– Заживает хорошо. Когда настанет лето, согрев твое лицо, останется только белая линия.
Обняв ее, он потянулся устами к ее устам.
– Ну сколько же мне ждать?
– Пока не придет время, – чуть ли не шепотом ответила она, однако не вырвалась из объятий.
Блэкстоун прижал ее к себе, ощутив, как ее губы, смягченные бальзамом, раскрываются и кончик ее языка легонько дразнит его собственный. А потом она отстранилась.
– Слишком крепко. Ты меня раздавишь, – промолвила негромко.
Он и не осознавал, как крепко ее стиснул, и снова собственная неуклюжесть смутила его.
– Прости.
– Ты научишься. Я не такая хрупкая, как кажусь, просто ты сильнее, чем сознаешь. А теперь мы должны идти.
– Мне некуда идти.
– Ты приглашен в большую залу.
Он отпрянул, словно она дала ему пощечину по раненому лицу.
– Не тревожься. Ты знаешь, как себя вести, – ободрила Христиана.
– С тобой и графиней Бланш – пожалуй, но не со всеми этими аристократами и их женами. Зачем?
– Сам знаешь зачем. Ты курьез. Ты простолюдин, удостоенный благословения короля. Они хотят приглядеться к тебе.
– Они могут убираться в ад.
– Они заплатят священнику за спасение от этого, – возразила она, стараясь по мере сил укротить его страх. – Послушай, любовь моя, это одни из могущественнейших людей в Нормандии, а ты под протекцией графа Жана.
Блэкстоун отвернулся.
– Томас, не веди себя как дитя, – мягко укорила она.
Он развернулся, едва сдерживая гнев, но Христиана, нимало не смутившись, улыбнулась, терпеливо дожидаясь, когда пред ней явится человек, которого она любит. Выражение ее лица остановило его.
– Я не могу туда спуститься, – промямлил он, уже признав поражение, прежде чем выйти за порог своей комнаты.
– Когда ты служил мессиру Гилберту и своему сотнику, о котором мне рассказывал…
– Элфреду.
– Да, Элфреду. Чему они тебя учили, когда ты сражался?
– Как убивать врага.
– Во гневе?
– Нет, друг за друга и во имя любви к моему королю. – Он помолчал и только тогда сообразил: – Дисциплинированно и решительно.
– Тогда ничего другого тебе нынче делать и не потребуется. Выйдя из себя, ты лишь подтвердишь то, за что тебя презирают.
– В самом деле?
– Они презирают неотесанного лучника, каким ты был, но им любопытно поглядеть, каким латником тебя учат быть. Найди в себе место этой дисциплине и решительности, и ты их одолеешь. – Она ласково поцеловала его. – Опять.
На стенах большой залы плясали тени от двух громадных железных канделябров в десяток футов в поперечнике. Их гигантские обручи, подвешенные к потолку на блоках, вмещали каждый не меньше сорока свечей. На расставленные по зале железные подсвечники были насажены свечи толщиной в мужскую руку каждая, в камине с ревом и треском жарко полыхали дубовые и ясеневые бревна.
За высоким столом восседали Жан д’Аркур и Бланш в компании дворян и их жен. Когда Блэкстоун проходил мимо накрытого скатертью стола на козлах у входа, полдюжины оруженосцев – по большей части старше Блэкстоуна – во все глаза уставились на англичанина, уже пожалованного рыцарским достоинством и честью, минуя годы службы и учебы. Блэкстоун едва заметил их уголком глаза; внимание его было приковано к дальнему столу и аристократам, демонстрировавшим свое богатство и могущество шикарно расшитыми одеяниями, отороченными мехом, и драгоценностями. Он остановился, понимая: сейчас они ждут, что он преклонит колени, ведь эти люди выше его. Но он вместо того встал и с вызовом оглядел одного за другим, не без удовлетворения отметив досаду каждого из нормандцев и трепет неудовольствия его невежеством и надменной осанкой. «Я жалкий английский лучник в этой большой нормандской зале, и я видел вашего брата прежде – и побил вас». Его мысли звенели, будто усердно высеченные в камне. И только когда взор его снова обратился к Жану д’Аркуру, он склонил голову, а затем и преклонил колено перед ним.
Жан д’Аркур заставил его простоять на колене дольше обычного. Рана скоро даст о себе знать, но Томасу Блэкстоуну требовалось преподать урок.
– Присоединяйся к нам, – наконец сказал д’Аркур.
