– Благодарю вас, господин Томас, – проговорил тот, но, уже ведя Блэкстоуна по коридору, чуть помедлил. – Мы все слыхивали об вашей отваге, мессир, и что вы здесь под протекцией сей фамилии, но есть некоторые штуки, которые они не станут обсуждать с вами, и растолковать их вам без обиняков должен кто-нибудь из простых, вроде меня.
– Что-то я в толк не возьму, о чем ты толкуешь, – заявил Томас.
– В большой зале накрыли стол. Еда и вино. И…
– И?
– Я бы напомнил вам не ковырять зубы ножом и не утирать рот рукавом, для этого вам дадут салфетку. – Марсель прибавил темп, барабаня свои рекомендации все быстрее и быстрее по мере приближения к большой зале, на подходе к которой он опять замешкался. – И, господин Блэкстоун, не плюйте, не рыгайте и не пускайте ветры.
Томас ждал за большими дверями, пока Марсель ступил за порог и объявил о его приходе. Его ввели в залу. В камине, достаточно просторном, чтобы десять человек встали в нем плечом к плечу, полыхал огонь, с одной стороны лежала гора поленьев, с другой – груды хвороста. Пол устилал свежий тростник, и в комнату от огня тянуло ароматом лаванды. Не видно было ни собак, ни их хозяина; вместо того посреди комнаты, дожидаясь его, стояли графиня Бланш д’Аркур и Христиана. Позади них был длинный стол на козлах, застеленный скатертью и уставленный блюдами с нарезанным мясом и серебряными мисочками с солью и соусами. У стены стояли трое или четверо слуг, стратегически расположенные для исполнения своих обязанностей за столом.
Блэкстоун быстро прикинул размер помещения. Примерно как у лорда Марлдона, но здесь вроде бы потеплее. Пожалуй, д’Аркур мог бы вместить в залу добрую сотню человек так, чтобы плечо одного не касалось плеча другого. Сводчатый потолок возносился на шестьдесят футов над головой, с дугообразными бревенчатыми стропилами и гобеленами, свисающими с чугунных брусьев. Свет вливался через витражные окна в полстены с каменными подоконниками, достаточно просторными, чтобы на них мог усесться взрослый мужчина, и устеленными подушками ярких расцветок. По велению д’Аркура маляры побелили стены и отбили бордюр цвета охры на два фута над каменным полом. Одна стена выглядела громадным окном, проглядывающим сквозь нарисованные ветви цветущего дерева на цветущий луг. Пожалуй, подобные украшательства находятся в ведении графини, сейчас стоявшей перед ним.
– Мой повелитель и муж пребывает со своим другом Ги де Рюймоном, так что мы с Христианой сочли сию оказию подходящей, дабы посвятить вас в определенные… – она замялась, подыскивая подходящее слово, – …обычаи, когда мы собираемся отобедать здесь.
Улыбнувшись ему, Христиана прошла вперед, стремясь избавить его от неловкости.
– Томас, миледи и я собираемся объяснить тебе, как лучше себя вести в компании почетных гостей.
– Сомневаюсь, что подобный мне когда-либо сядет за стол с
Христиана смущенно зарделась, и Томас тотчас же пожалел о своих словах, подтверждавших отсутствие у него хороших манер и грубый нрав. Бланш д’Аркур не выказала ни намека на подобную несдержанность.
– Ваши раны заживают, Томас. За вами хорошо ухаживают? – осведомилась она, проигнорировав его невежество.
– Да, госпожа, благодарю вас, – проговорил Блэкстоун, тотчас униженный ее добротой, понимая, что ее хорошие манеры – будто краска, покрывающая стены и скрывающая, что лежит под ней.
Она приблизилась, повергнув его в еще большую растерянность касательно того, что делать дальше. Он поклонился – и не поднял головы.
– Томас, – сказала она ласковей, нежели он заслуживал, – поднимите голову.
Он отвел глаза, но графиня, протянув руку, повернула его подбородок, чтобы осмотреть лицо более внимательно. Англичанин возвышался над ней как скала, но помнил ее свирепость, когда впервые увидал ее в Нуайеле в броневом нагруднике и с мечом, который она готова была пустить в ход. Подобные женщины ставили его в тупик.
– Рана еще скверная, кожа воспалена, но, подозреваю, шрам будет хорош. Лучше, чем я ожидала.
– Я обязан сим искусству Христианы, госпожа.
– Именно так, и не только сим. Она была твоей постоянной компаньонкой по собственной просьбе и с моего соизволения.
Блэкстоун ощутил наметившийся просвет, момент, когда она может позволить ему некоторую свободу действий.
– Меня ведь не будут держать здесь вечно, не так ли, графиня? Я гадаю, к чему вы берете на себя столько труда, дабы обучить меня куртуазным манерам. Я не питаю интереса ни к поэзии, ни к танцам и ем, когда голоден, быстро и просто, как могу. Меня ведь никогда не допустят к вашему высокому столу, ведь так?
Она не отвела взгляда от его лица.
– Сомневаюсь, что это возможно. Нет.
– Тогда к чему затевать сию игру, госпожа?
