Встать по-прежнему было нелегко, но он скрыл свою боль, как мог. Он не даст французам потешиться. Церемониймейстер направил Блэкстоуна к самому дальнему месту в конце стола и усадил Христиану с ним рядом. Собравшиеся дворяне и их жены не могли отвести от него глаз; он был физически крупнее любого взрослого мужчины за столом, отчего миниатюрная девушка выглядела рядом с ним еще субтильнее, чем на самом деле.
– За моим столом еще ни разу не сидел человек столь низкого рода, – с явным омерзением заметил один из аристократов – с бочкообразной грудью, окладистой бородой и угольно-черными волосами, густыми, как конская грива, зачесанными назад и ниспадающими на плечи. Блэкстоун видел недобрый огонек в его глазах, но заметил и его силу. Несомненно, он боец.
– Тогда мы оба поставлены в невыгодное положение, мессир де Фосса, – произнес Томас, с удовольствием заметив реакцию дворянина на то, что Блэкстоуну известно его имя, – ибо я еще ни разу не трапезничал в столь изысканной компании.
Его ответ породил волну изумления.
– И, при всем моем уважении, сие есть стол мессира графа д’Аркура. – Раздался ропот недовольства дерзостью англичанина, которое Блэкстоун тотчас обратил себе на пользу, быстро добавив: – Ежели, конечно, он не продал его вам.
Жан д’Аркур рассмеялся, другие за ним. Улыбнулся даже де Фосса.
– Я же вам говорил, что умом он не обижен, – сказал д’Аркур и пригласил гостей вернуться к трапезе, что они и сделали, продолжая, однако, то и дело поглядывать в конец стола.
Слуга положил перед Блэкстоуном большой каравай. Он инстинктивно протянул руку, чтобы оторвать кусок, но тут же не услышал, а скорее ощутил порывистый вдох Христианы. И, осадив себя, осторожно отрезал ломтик хлеба.
Колено Христианы прижалось к его колену под скатертью.
Он все-таки усвоил кое-какие манеры.
Теперь осталось, подумал Томас, лишь научиться оставаться в живых в окружении этих могущественных людей.
Блэкстоун исхитрился выдержать трапезу, не оскорбив никого неумением вести себя за столом, хоть и не без посторонней помощи. Когда он было собрался насадить кусок мяса, Христиана как бы между прочим заметила, что он, как ей всегда казалось, предпочитает не столь нежные куски. Томас с благодарностью передал с ее подсказки более лакомые куски другим. Ее влияние было столь естественным, что этого не заметил никто, кроме Бланш д’Аркур, чья ободряющая улыбка утихомирила тревогу самой Христианы. Никто не заговаривал с Блэкстоуном, никто не включал его в свою беседу, чему он был рад. Пока его игнорировали, он мог держать очи долу и ушки на макушке. Сквозь гомон до него долетали обрывки разговоров: сплетни о короле и его гневе на сына Иоанна, герцога Нормандии, не выступившего достаточно проворно с юга, чтобы принять участие в великом сражении под Креси; что жена короля слишком юна; что вдовы, оставленные войной с большими поместьями на руках, ищут мужей помоложе, дабы те обороняли их наследие до поры, когда можно будет передать его вошедшим в возраст детям. Война раздирала Францию на части. Наверно, болтавшим было безразлично, что он услышит. Для них Томас по сю пору оставался немногим больше, нежели слугой, слепота и глухота которого гарантированы, если он не желает лишиться пропитания и крова. Но стоило Блэкстоуну поднять глаза, и он сразу замечал устремленные на него взгляды некоторых из сидевших за столом – нервные, пронзительные взгляды, поспешно отводившиеся, стоило ему встретиться с ними глазами. Подавали блюдо за блюдом, и обед тянулся нескончаемо. Еще ни разу в жизни Томас не мыл рук так часто, а от жирной пищи у него уже бурлило в желудке. Ломоть хлеба с куском сыра да булькающий котелок похлебки – вот и все, чего он хотел. Да еще, пожалуй, могучего удара Волчьего меча, чтобы проткнуть этот пузырь куртуазного поведения, казавшегося важнее всего прочего.
Фарс Блэкстоуна едва не был разоблачен, когда музыкантам велели играть танцевальную музыку и дворяне повели жен на участок, где тростники были сметены, обнажив плиточный пол. Длиннолицая жена Ги де Рюймона в так туго замотанном на лбу платке, что Томас поневоле задумался, не объясняется ли ее бледность тем, что кровь вообще не поступает к лицу, перегнулась через стол и сказала:
– Не пригласите ли вы потанцевать какую-либо другую из дам, кроме Христианы, господин Томас? Подозреваю, все мы вас побаиваемся, но нечто благородное наподобие танца может умерить эти страхи.
Блэкстоун едва сумел скрыть панику. Заметивший это Ги де Рюймон понял, что жена играет роль адвоката дьявола. Танцевальные навыки Томаса – а вернее, отсутствие таковых – выдадут его незнатное происхождение.
– Моя дорогая госпожа, вы ожидаете слишком многого от господина Блэкстоуна, вы должны помнить, что раны еще не оставили его.
– Конечно, простите меня, как могла я забыть, что вы сражались под Креси? – изрекла она, на сей раз ледяным тоном, и, нахмурив свое тонкогубое лицо, протиснулась мимо него.
– Я благодарен, господин, – сказал Томас де Рюймону, когда тот проходил мимо.
