При всей своей антипатии к организованному социализму Крупп не был оголтелым сторонником рынка. Даже тогда, в начале промышленной революции, германский и в целом континентально-европейский подход уже отличался от американского и британского. В Соединенных Штатах вследствие увлечения трудами Герберта Спенсера и теорией выживания сильнейших (см. Главу 9) многие бизнесмены рассматривали неравенство как часть естественного порядка вещей в обществе. Крупп и другие германские промышленники не воспевали «правильность» неравенства или экономический смысл разрыва в зарплатах, но и не пытались их преодолеть. В 1870-х и 1880-х средний годовой доход в Германии составлял приблизительно 740 марок (женщины получали в среднем две пятых от этой суммы). А вот оценочный ежегодный доход богатейших 1600 человек, в основном землевладельцев и промышленников, превышал 100 тысяч марок — где-то в 135 раз выше среднего[514]. Несмотря на все рассуждения о коммунитарном духе, разрыв был разительный.
В феврале 1887 года Круппы предприняли еще одну попытку пройти в парламент. Альфред, которому было семьдесят пять лет и здоровье которого ухудшилось, предоставил эту миссию сыну Фридриху, предполагаемому наследнику компании. Он также проиграл, снова уступив Партии центра. Поражение Фридриха было еще более поразительным, учитывая, что голосование на заводе традиционно проводилось под контролем менеджеров компании[515]. Незадолго до выборов Альфред выступил перед работниками с важным заявлением. В нем он доказывал, что поражение националистического правительства ослабит армию и приведет к войне: «Ради нашего общего блага я могу лишь надеяться, что никто не позволит толкнуть себя на этот дурной путь, не станет участвовать в такой катастрофе, голосуя против правительства. Если же, напротив, каждый выполнит свой долг, я с радостью соберу все силы, чтобы укрепить деятельность всех фабрик, заложить новый завод и предоставить средства к существованию еще большему числу людей»[516].
Но эта смесь подкупа и шантажа оказалась тщетной. Всего несколько месяцев спустя, 14 июля 1887 года, Альфред перенес сердечный приступ и умер, упав на руки своего камердинера на Вилле Хюгель — в особняке, который сегодня стал великим памятником его династии. Именно здесь продолжается битва за его наследие.
Большую часть жизни Крупп провел в более скромной обстановке — в старом доме прораба на своем металлургическом заводе. Жена Берта регулярно уговаривала его переехать в место, более подобающее одному из главных промышленников Германии. Она хотела купить дом в сельской местности. Берта вместе с их единственным сыном надолго уезжала на курорты и минеральные воды в Швейцарии и на юге Франции, спасаясь от окутавшего Эссен смога. Альфред в конце концов смягчился: чем дольше он работал над планировкой нового дома, тем больше погружался в детали. Он задумал грандиозный архитектурный проект, под стать всемирной славе Круппов — взяло верх обычное для сверхбогатых и сверхуспешных навязчивое стремление к конкуренции. Крупп хотел сделать свой дом и офис блистательным, производящим впечатление на политиков и промышленников; он задумывал его в давно желанном стиле большого английского особняка в сельской местности. В отличие от других богачей он, однако, хотел, чтобы строительство обошлось недорого.
Проекту с самого начала сопутствовали неудачи. Вилла Хюгель много месяцев оставалась без крыши, потому что Альфред лично отобрал для нее материал французского производства, а из-за франко-прусской войны импортировать его было затруднительно[517]. За десять лет планирования Крупп нанял и уволил девять архитекторов, часто отдавая предпочтение своим собственным чертежам. Но и в завершенном (в 1873 году) здании был ряд изъянов. Отопление работало плохо, из-за стального каркаса структуры тепло быстро улетучивалось, и в доме было холодно в зимние месяцы. Крупп боялся, что чрезмерное использование дерева создаст риск пожара. Но его мотивы были связаны не столько с безопасностью, сколько с эмоциональной привязанностью к стали, которая выработалась у него (как у мансы Мусы — к золоту): «Сталь перестала быть материалом войны, теперь у нее более спокойная судьба. Она должна использоваться для первого монумента победы, для памятников великим делам и великим людям, для выражения внешнего и внутреннего мира. Она должна звенеть в церковных колоколах, использоваться в коммерческих целях и для украшений, а также для чеканки монет»[518].
