Восхитительный сюрприз ждал гостей на втором этаже, когда они поднимались к началу огромной лестницы. К пучковым колоннам, украшавшим обе стороны величественного зала, льнули высокие пальмы, вздымавшиеся над плотной массой папоротника и декоративных трав, а с капителей колонн спускались провода пестрых японских фонариков. Через этот холл пролегал путь в гимнастический зал, просторное помещение, где подавали ужин на множестве столиков. Но выглядело это помещение отнюдь не так, как прошлым вечером: это был сад в тропическом лесу. Стен не было видно, а на их месте стояла непреодолимая чаща, папоротник за папоротником, пальма за пальмой, в то время как с ветвей пальм свисали в великом множестве чудесные орхидеи, демонстрирующие разнообразие цветов и почти бесконечную изменчивость фантастических форм[559].
Многие из гостей предстали в образах, позаимствованных из произведений искусства. Сама миссис Вандербильт оделась как венецианская принцесса. Другие облачились в костюмы европейских аристократов той эпохи. Грубовато? Вульгарно? Но современная публика, одержимая жизнью знаменитостей, жаждала все это видеть. Интерес к вечеринке среди нью-йоркцев был так велик, что они заполонили улицу у дома Вандербильтов, и пришлось вызвать полицию для сохранения порядка.
Хозяева вечеринок гнались за пышностью. Скука и предсказуемость считались грехом. Насмешка же почиталась и обеспечивала успех. Миллионеры, составившие состояние на угле, устраивали званые ужины, где гости должны были одеться как шахтеры. Один из них был обозначен как «вечеринка нищеты»: гости пришли в лохмотьях, «на деревянных тарелках подавали объедки. Приглашенные располагались на сломанных ящиках из-под мыла, ведрах и корытах для угля. В качестве салфеток использовались газеты, тряпки и старые юбки, а пиво подносили в ржавых жестянках»[560]. Об этом рассказывал Торстейн Веблен, автор «Теории праздного класса». Его книга, написанная в 1899 году, накануне «антитрестовской» кампании президента Теодора Рузвельта против баронов, стала одним из самых популярных произведений того времени. Оно имело такой успех на рубеже веков, что его переделали в пьесу, которую играли перед большими аудиториями в театрах и концертных залах.
Веблен, автор термина «демонстративное потребление», начинает свое препарирование богатейших людей с такого наблюдения: «Институт праздного класса получает свое наивысшее развитие на более поздней стадии существования варварской культуры, например, в феодальной Европе или феодальной Японии»[561]. Сверхбогатые конца XIX века, замечает он, настолько оторваны от остального общества, что единственной точкой отсчета для них служат другие такие же, как они: «Жажду богатства в силу ее природы почти невозможно утолить в каждом отдельном случае, а об удовлетворении общего стремления к богатству большинства, очевидно, не может быть и речи». Веблен суммирует общественное замешательство, которое сохраняется и по сей день: «Общественное возмущение сомнительными способами, какими миллионеры завладели своими богатствами, по-прежнему соединяется с жадным интересом к людям с большими деньгами, которые окружены слугами в шикарной униформе, проводят время на скачках породистых лошадей, на элегантных яхтах, живут с шикарными женами в больших домах на нью-йоркской Пятой авеню, больших коттеджах в Ньюпорте и больших имениях в Такседо Парк»[562].
У богатых был и другой влиятельный критик — Марк Твен. Одно из его самых знаменитых писем, адресованное Вандербильту и осуждающее как его жадность, так и преклонение публики перед ним, было напечатано в 1869 году в
