Как болит мое сердце за вас, как мне вас жаль, коммодор! Почти у каждого человека есть хотя бы небольшой круг друзей, преданность которых служит ему поддержкой и утешением в жизни. Вы же, по-видимому, — лишь кумир толпы низкопоклонников, жалких людишек, которые с наслаждением воспевают ваши самые вопиющие гнусности, или молитвенно славят ваше огромное богатство, или расписывают вашу частную жизнь, самые обыкновенные привычки, слова и поступки, как будто бы ваши миллионы придают им значительность; эти друзья рукоплещут вашей сверхъестественной скаредности с таким же восторгом, как и блестящим проявлениям вашего коммерческого гения и смелости, а наряду с этим и самым беззаконным нарушениям коммерческой честности, ибо эти восторженные почитатели чужих долларов, должно быть, не видят различия между тем и другим и одинаково, снимая шляпы, поют «аллилуйя» всему, что бы вы ни сделали. Да, жаль мне вас![563]
Твен открыто задавался вопросом, обладает ли Вандербильт душой или какой-либо формой человеческого сострадания. Магнат же был слишком озабочен тем, как пробиться во главу списка богатейших людей Нью-Йорка, и слишком бравировал своим богатством, чтобы реагировать на подобную критику.
Карнеги не слишком увлекался пышными вечеринками и бывал на них лишь тогда, когда это имело смысл для бизнеса. На том этапе бароны-разбойники искали другие способы щегольнуть своими состояниями; коллекция произведений искусства стала совершенной необходимостью. Морган, опередив остальных, стал лидером этого специфического рынка. Он нанял агентов в Антверпене, Вене, Париже и Риме, чтобы те прочесывали Европу на предмет всего, что могло хоть как-то сойти за шедевр. Как отмечает Веблен, лидерства в бизнесе для них было уже недостаточно. Они соревновались за место на вершине общественной жизни, за произведения искусства и публичное уважение: «Новый капитан индустрии, в свою очередь, вызывал теперь «почтение у обычных людей», становился «хранителем национальной честности» и со все возрастающей серьезностью выставлял себя как философа и друга человечества, «проводника по литературе и искусству, церкви и государству, науке и образованию, законам и морали — стандартному набору человеческих добродетелей»»[564].
В возрасте пятидесяти лет, когда у Карнеги было уже столько денег, что он не знал, куда их девать, он начал отходить от управления своими компаниями. Работал он исключительно по утрам и часто пропускал заседания правлений. Операции его компании он поручил топ-менеджерам, самым значимым из которых был Фрик[565]. Они познакомились, когда у Фрика был медовый месяц, и стали надежными бизнес-партнерами. Фрик стал председателем правления «Карнеги Стил Компани» и взял на себя управление производством. Одним из важнейших для компании производств был сталелитейный завод в Хомстеде, который Карнеги приобрел у своего соседа и соперника, столкнувшегося с финансовыми трудностями. Хомстед запомнился одним из самых жестоких трудовых конфликтов той эпохи.
