Мы пришли к Эрику домой и поставили чайник. Мать и отец в соседней комнате смотрят телевизор. Они делают это каждый вечер, особенно они любят смотреть политические программы, где экспертами выступают люди с уровнем понимания внутренних и внешних проблем примерно как у них самих, а затем долго спорят.
«Счастливый батюшка- заиграла реклама в телевизоре- счастливый батююшка- протягивали песню юноши и девушки в рясах- счастливый батюшкааа- радость для всех- звони и записывайся прямо сейчас! Заряжу позитивом на 24 часа! Отпущу все грехи! Мне и только мне ты сможешь выговориться, рассказать о злодеяниях или упоминании имени Господа всуе. Звони! Счастливый батюююшкааа- радость для всех- вновь запели подростки»
Мать Эрика кинула пульт в телевизор, она была против Бога. Он противоречил канонам святого коммунизма.
–Чем занимаются твои родители? – спросил Доминик, не поморщившись от наглости вопроса.
–Мать занимается картинной галереей, а отец уходом из дома.
Все замолчали. Мать Эрика хихикнула из соседней комнаты- старая любознательная кукушка. Доминик продолжил:
–Твоя мама художник ?
–Нет, она современный художник. Берет штепсель, винтик и желтую гуашь, помещает это на дно банки из-под малосольных огурцов и искусство в действии.
–Безумно интересно! Теперь понятно в кого ты такая образованная.
–В Достоевского Федора Михайловича.
Все замолчали. Мать Эрика снова хихикнула за стеной.
–Сара говорит, – решил прояснить ситуацию мальчик с самыми синими глазами. – Что ее мать вовсе не та, кем кажется. Что она ненавидит литературу и искусство. Но у нее есть своя галерея.
–В какой стилистике галерея?
–Авангард
–Авангард? Да это не так скучно, как Ренессанс, тебе повезло с мамой.
–Нравится? Забирай себе.
Тишина. Мать Эрика хихикает. Кричу ей, что Ленин мертв и продолжаю :
–Многие люди умеют создавать иллюзию ума. Любой человек может выучить текст и повторять его из года в год. Главное не обложка, а содержание. А во-вторых, Ренессанс- великая веха развития искусства в целом. Не смей поганить ее Авангардом.
–Ты не любишь свою мать?
–Больше твою мать люблю, чем свою.
–Ты не знаешь мою мать- задумчиво произнес Доминик.
–Именно.
–Почему ты так не любишь ее?
–Почему люди создали авангард ?
–Почему ты не отвечаешь на вопрос?
–Почему ты любишь члены? – Я встаю с бордового дивана, в котором рождалась и умирала пыль. – Почему ты задаешь мне этот вопрос?
–Ты не можешь на него ответить?
–Могу, но не буду. Это, во-первых, не твое собачье дело, а во-вторых.. хватит и во-первых.
Она родилась неправильным ребенком. Она всегда думала, что виновата в расставании родителей. Она родилась ложно, неправильно, пробилась в этот мир случайно. Создатель совершил ошибку и теперь она тут, пьет этот дрянной чай и слушает твою болтовню, Доминик. Она ненавидит свою мать, а ты давишь на это. Ты и сам видишь, что ей больно, она улыбается, но ты и сам знаешь, что улыбка- лучший способ скрыть боль. Я могу прочесть это по мелким шрамам на твоих кистях, по морщинкам вокруг твоих глаз, по нервному дерганью левой ноги. Но ты давишь на нее. Сложно быть моделью и геем в маленьком городе, верно, Доминик? Твой отец не так рад как ты, верно? Сколько раз он напивался в пабах под ирландскую ересь, а затем, по приходу домой, доставал из штанов свой огромный ремень и бил тебя наотмашь? Он бил не по телу, старался попасть по лицу. Ты- позор своей семьи, Доминик. Главный стыд своего отца. Убить он тебя не мог, по долгу службы, но поменять тебе фамилию и выгнать из дома мог. Ты давишь на нее, ты смотришь на нее своими карими бездушными глазами и ждешь, пока она заплачет. Ты еще там у реки брал ее за руку, приобнимал и целовал ее в голову, в надежде вселить в нее веру в тебя, дать ей немного тепла, а затем размозжить как ненужную овечку.
Сара прощается с ними и уходит. Не слышит больше гул улицы, звон дождя и стук собственного сердца. Бросается в канавку, наполняемую водой. Маленькая, совсем маленькая она лежит там, омываемая грязными потоками воды и пронзает взглядом небо. Совсем не тронутая пороками, нахлебавшись воды, она садится на колени, вырывает с корнем из земли траву и кладет себе на голову, распрямляет ее. Трогает голову, опускает руки в воду и снова берется распрямлять волосы из травы, по щекам стекает грунтовая жижа, смешанная с кислотным дождем. Широко распахнутые глаза, раздраженные непрекращающимся потоком ливня, смотрят все еще на небо, ждут какого-то знака. Губы, синие от холода, немного трясутся от потоков ветра и свежих холодных капель. Она вновь наклоняется к воде. Что она видит, я не знаю. Там либо она, либо ее отец, либо в воде нет отражения.
Я сожгла фасоль.
В добавок кастрюлю, конфорку, крышку, кончики пальцев, пластиковую поварешку и свой язык грязный обожгла парой бранных слов. И ад следовал за ним, и адом этим была готовка. Благо есть сыр. Нет сыра. Я съела весь сыр, не оставив ему права выбора. Да, я немного пьяна.
Утром отлила себе в кружку маминого виски и развела его водой, как делает это мать со своими друзьями. Скажу честно, лучше бы я хлебнула воды из толчка.
