— Я думала, что это против правил — вмешиваться в музыкальные дела.
— Конечно. Но это — особый случай.
Некоторое время они молчали. Вино было кисловато. Санди подумала — не открыть ли другую бутылку? — но не стала этого делать.
— Ну а как дела в Швейцарии? — спросила она наконец.
— Лучше не бывает. Слишком много народу, правда, последнее время. Туристы все время бегут посещать этот уродливый отель неподалеку.
— Какой отель?
— О, ты знаешь. Вроде бы в этом отеле жил этот ужасный литератор, с брылами как у бульдога.
— Какой литератор?
— Ты знаешь. Тот, который написал ту ужасную книгу, про человека, похитившего свою приемную дочь и заставившего ее с ним спать. Жуть. Она, кажется, известная, эта книга. Я только название не помню. Такой мусор в то время печатали, ты себе не представляешь!
— Да, сегодня бы эту вещь не напечатали, — заметила Санди, глядя на мать иронически. — И то утешение.
— Конечно не напечатали бы, — согласилась Хелен. — Нельзя позволять печатать такую грязь и называть ее литературой. В любом случае, место, где он жил — туда теперь приходят сотни каждый день, в основном бесхозные студенты какие-то, или кто они там. Твой отец и я решили переехать.
— Как он?
— Неплохо, спасибо. Артрит, правда, мучает.
Они опять помолчали.
— Теперь так, — сказала Хелен, — вот о чем я с тобой хотела поговорить, дорогая моя. Я могу понять, как женщина твоего возраста может увлечься, или даже влюбиться, в человека намного младше ее. Но…
— Мама!
— Нет, дорогая, не перебивай меня.
— Нет, уж я тебя перебью. Я в твои дела не впутываюсь. И я прошу тебя не лезть в мои.
— Я не из тех, кто вмешивается, дорогая. Ты об этом знаешь. Но люди говорят разное.
— Ну да? Иди ты!
— Да, представь себе. Я очень хорошо тебя понимаю, дорогая. Я сама — старый либерал в глубине души. Но тебе надо сделать так, чтобы тебя никогда с ним не видели в публичных местах. И никогда не появляться в этих жутких нью-йоркских притонах для среднеклассовых так называемых любителей искусства. Или поэзии? Не помню. Не важно. Помимо этого, выбор твой, дорогая моя — странный, если быть честной до конца. Он озадачивает. Нельзя озадачивать людей. Они бы охотнее тебя поняли если бы ты выбрала кого-нибудь из нашего круга, не важно, какого он был бы возраста. Он из другого класса, дорогая. Касательно же цвета его кожи, ты знаешь, я не расистка, но…
— Мама!
— Что, дорогая?
— Ты за этим сюда приехала? Ты остановилась здесь, на пути во Фриско, потому что ты — ты лично — озаботилась — чем? Приличиями? Классовыми различиями? Остентацией?
— Он черный.
— Запрещаю тебе вмешиваться в мою жизнь! [непеч. ] мать! Слышишь? Запрещаю!
— Ты следи за языком, молодая дама! — сказала Хелен строго. — Я не буду здесь сидеть и терпеть оскорбления от собственной дочери!
— Я тебя не держу.
— Ты меня выслушаешь!
— Не надейся!
— Выслушаешь!
Скрипнули колеса. Еще одна машина въехала в калитку. Джозеф Дубль-Ве Уайтфилд, нормальный человек из нормального мира, вышел из нее и пошел по гравию. Женщины примолкли.
— Здравствуйте, дамы, — сказал Уайтфилд значительно, входя в помещение. — Приятно беседуете? Вас за милю слышно.
— Джозеф, пожалуйста, — сказала Санди.
— Имеешь ли хотя бы ты какое-нибудь на нее влияние? — спросила Хелен.
— Мама!
— А что случилось? — спросил Уайтфилд, слегка поднимая брови.
— Дело касается ее любовных похождений…
Уайтфилд иронически улыбнулся и сказал:
— Извини, Хелен, но что-то я не понял. Ты хотела бы обсудить любовников Кассандры со мной?
— Потому что ты — человек ответственный! — выпалила Хелен.
— Не желаю это слушать, — сказала Санди, поднимаясь. — Вы тут вдвоем развлекайтесь.
— А почему бы и не послушать? — возмутилась Хелен. — Концерт, который ты организовала — на этой самой лужайке, в семейном имении, ни больше ни меньше, наверняка стоил целого состояния! Я вот думаю, не пропали ли какие-нибудь драгоценности.
Санди выбежала из помещения.
— Просто скандал, — сказала Хелен.
— Успокойся, Хелен.
— Как она себя со мной ведет…
— Хелен. Послушай меня. Внимательно.
Она замолчала и отвела глаза.
— Дочь свою ты оставишь в покое, — продолжал Уайтфилд. — Она будет делать то, что пожелает. Это ее жизнь. К тебе отношения не имеет.
— Но ты бы мог ее убедить…
— Когда это станет необходимо, я так и сделаю. Тебя я прошу лишь не вмешиваться. Пожалуйста. Это не сложно.
— Но люди… говорят…
— А людей, которые говорят, следует посылать на [непеч.].
Хелен покачала головой.
— Ты совсем ее не блюдешь, Джозеф, — сказала она горько. — Она бегает везде, без присмотра. Она несчастна. Она…
— Мне скоро уходить, — сказал Уайтфилд. — У меня дела.
— Именно это я и имею в виду! — воскликнула Хелен. — Вечно дела! Все, что от тебя слышишь — дела, дела!
