– Знаю. Но Хьюго к любому относится так, словно только что с ним познакомился. Картер Пьерпойнт был в связи с Хьюго – уж не представляю, зачем, разве что в шестидесятых годах среди некоторых выпускников Йейля это было модно – так Картер рассказывал мне, что даже когда он ж и л с Хьюго, он должен был представляться ему каждое утро, когда они просыпались в постели. Хьюго вовсе не груб – просто люди не держатся у него в памяти дольше двадцати четырех часов.
– Мне никогда особенно не нравились его работы.
– А они никому не нравятся, даже самому Хьюго. Смысл не в этом. Это а н т и с к у с с т в о – колоссальная шутка. Коробки для кукурузных хлопьев пяти футов высотой, с настоящими хлопьями в них! Хьюго сейчас больше уже не рисует. Он восседает на диване и указывает своим шестеркам, что делать. Это критики серьезно воспринимают работы Хьюго, но не но сам.
– А повод какой?
– Раз в неделю окружение Хьюго устраивает прием, только для того, чтобы мир убедился в том, что он еще жив. Кстати, не придется ждать долго, чтоб люди начали задавать тот же вопрос о т е б е. Прошла ведь неделя с тех пор, как он умер?
– Более или менее.
– Завтра будет неделя, чтобы быть точным. Ты не можешь прятаться вечно.
– Я не прячусь.
– Угу. Ты живешь в моей гостевой спальне, пользуешься черным ходом и проскальзываешь в офис на грузовом лифте. И носишь темные очки и шляпу с полями, как Грета Гарбо.
– Я не хочу, чтобы меня преследовали репортеры.
– Это я могу понять. "Артур Баннермэн умер в вашей постели?" Согласен, это не тот вопрос, на который хочется отвечать. Но признайся, у тебя есть для них в запасе гораздо лучшая история. Так расскажи ее, Бога ради! Стерн считает, что ты должна. Я считаю, что ты должна. Твой друг Рот считает, что ты должна. Так какого черта ты ждешь?
– Я хочу, чтобы семья приняла меня. И не думаю, что лучший способ для этого – появиться на первой полосе "Нью-Йорк Пост".
– Ты живешь в мире иллюзий. Они никогда не примут тебя. Чем скорее ты сбросишь перчатки и нанесешь удар, тем лучше.
– Я не согласна. Да, Сесилия вела себя ужасно. Но Патнэм не был враждебен. И Роберт, по крайней мере, хочет договориться.
– А как же! – Саймон откинулся на сиденье и глянул на перегородку, дабы убедиться, что шофер их не слышит. – Он тебя морочит. Выигрывает время.
Она нахмурилась. Подобные разговоры ей не нравились, и она не выносила их даже на слух. Артур так никогда не говорил, и это, с ее точки зрения, было одним из многих его достоинств. Однако даже без темных очков, хмуриться на Саймона было напрасной тратой времени.
– Пойми, в своем роде это теперь м о я семья, даже если они меня ненавидят. Новых заголовков в газетах и бесконечных тяжб я жажду не больше, чем они. Как раз этого Артур и хотел избежать.
– Он умудрился избежать этого довольно забавным образом. Послушай, Алекса, я тебе верю. И ты не на сто процентов не права. Посмотри на семейство Джонсонов – почти десять лет судебных процессов и больше ста миллионов долларов судебных издержек. Не говоря уж о том, что вся личная жизнь выплеснута на страницы газет. – Он сделал многозначительную паузу.
– Саймон, я не сделала ничего постыдного.
– А кто говорит о стыде? Ага, приехали.
Машина остановилась перед неописуемым домом с мансардой, стены которого были щедро изукрашены надписями и рисунками. Они вышли и остановились перед покрытой вмятинами железной дверью, выкрашенной в ядовито-розовый цвет (торговая марка Хьюго) с небольшой надписью "Группа". Саймон нажал кнопку, прокричал свое имя в микрофон, и толкнул дверь плечом, когда раздался сигнал. Прямо перед ними начиналась железная винтовая лестница. Они миновали первый этаж, превращенный в подобие сьемочной площадки для дешевого телевизионного фильма про джунгли. Лестница была выкрашена ярко-зеленым, задрапирована пластиковыми гроздьями и листьями, там и сям были натыканы выцветшие и пыльные шелковые цветы. Искусственные птицы выглядывали из зелени, с перил свисал пластиковый попугай, плюшевая обезьяна с одним выпавшим глазом злобно щурилась среди фальшивой листвы. Где-то в глубине зарослей, из магнитофона неслись звуки джунглей.
