Достигнув вершины лестницы, они прошли через дверь с надписью "Входа нет" и оказалась в огромной, как пещера, мансарде – всем мансардам мансарде. Стены и потолок были покрыты чем-то, напоминающим скомканную и рваную кухонную фольгу из алюминия, грубо закрепленную на чем угодно. С потолка свисали различные шедевры периода монументальной скульптуры Паскаля: двадцатифунтовая надувная Мерилин Монро, обнаженная, с воздушными шарами на сосках и блестящей молнией между ног, "Болельщица", ярко-розовая монструозность, вызвавшая скандал на Венецианском Биеннале 1971 года, когда разъяренные феминистки пытались ее сжечь, пневматическая Рэкел Уэлш, во флюоресцентном бикини и ковбойских сапогах – ее пронзительно красные губы в фут шириной расплывались в колоссальной сексуальной улыбке. Было еще несколько скульптур, выглядевших как огромные глыбы растаявшего пластика, – и казалось, они пульсируют собственной призрачной жизнью, и несколько старых картин, представлявших собой клочья старой одежды, натянутой на холсты.
Алекса вспомнила, что Артур владел несколькими старыми работами Паскаля, того периода, когда он еще рисовал или лепил, или что он там еще делал, чтобы воспроизвести наклейки с обычных продуктов домашнего хозяйства на холстах, многократно их увеличивая. С тех пор Паскаль, как Сальватор Дали в предыдущем поколении, вместо живописи все свое время стал посвящать сотворению легенды о самом себе. Чем меньше он создавал, тем больше становился знаменит, и тем серьезней воспринимали его критики,
Посреди помещения нервно сгрудились, как пленники во враждебном индейском поселке, около десятка хорошо одетых мужчин и женщин, окруженных последователями Паскаля. Это были странного вида девицы с мертвыми глазами, панковской стрижкой, и в огромных, каких-то неприличных пластиковых серьгах, женоподобные молодые люди, кучка старейших членов "Группы", уцелевших с шестидесятых годов, выглядевшие, в основном, как прошептал Саймон, "словно их только что выкопали из собственных могил" – мужчины с волосами до пояса и в серьгах, женщины в чем-то, напоминавшем старые викторианские занавески для гостиных, и в тяжелых, клацающих кустарных украшениях, точно изготовленных каким-то помешанным любителем. В качестве официантов выступала компания немытых рокеров из мотоциклетных банд, затянутых в черную кожу, в заклепках, цепях и свастиках, с нарисованными на спинах курток черепами и костями.
О Саймоне можно сказать определенно, – размышляла Алекса, – когда больше ничего не остается, он старается развлекаться. Его страх перед скукой был так силен, что он всегда был готов разыскивать что-нибудь новое, оригинальное, или, как в данном случае, экзотичное, словно ведомый каким-то внутренним радаром.
Он замешался в толпу гостей, некоторых из низ Алекса смутно узнавала: критикесса Хлоя Кан, в монокле и мужском котелке, Гюнтер фон Сандов, приятель Саймона, женившийся на одной из богатейших женщин в Америке, и о котором его друзья утверждали, что он гомомосексуалист, наркоман и садист, а его враги – что некрофил, Норман Мейлер, чье выражение лица предполагало, что каждый из присутствующих рано или поздно обнаружит себя в его романе, снова сэр Лео Голдлюст – его проницательные глазки блестели на толстом лунообразном лице, Жозе Диас-и-Доро, однокашник Саймона, наследник боливийских шахт – он имел привычку знакомиться с женщинами в ресторанах или на улицах, разрывая пополам пятисотдолларовую банкноту и предлагая им вторую половину вместе со своей визитной карточкой, Аарон Даймонд, крохотный литературный суперагент, в таких больших очках, что выглядел, как филин, застигнутый светом дня.
На заднем плане болталось несколько дополнительных знаменитостей – или тех, кого Хьюго Паскаль относил к знаменитостям: хорошо известный светский персонаж, находившийся под судом за убийство жены, транссексуальная теннисная звезда, еще один тип, постоянно мелькавший в телевизионных ток-шоу по поводу многомиллионного процесса палимониии.
– Что за выставка уродов! – прошептал Саймон.
Алексу осенило, что она сама, возможно, часть "выставки уродов" Паскаля – девушка, в чьих объятиях, или хотя бы, в чьей постели умер Артур Баннермэн. Диас поцеловал ей руку. Транссексуал, облаченный в наряд, который мог быть изготовлен только Мэри Мак-Фарден, поскольку она производила плиссированные шелковые платья даже на тех, кто был больше шести футов ростом и с плечами атлета, – одарил ее твердым мужественным рукопожатием. Обвиняемый в женоубийстве выразил ей симпатию за то, как к ней отнеслась пресса. ("Уж он-то знает", – прокомментировал Саймон).
Аарон Даймонд – его сияющая лысина приобрела под калифорнийскм солнцем цвет и текстуру вяленой рыбы, незамедлительно ее узнал.
– Скажите слово, и я продам вашу историю, – вскричал он. – Сегодня же позвоню Джони Эванс или Говарду Камински, и выбью для вас двести пятьдесят аванса. Да что я говорю? Пятьсот, не меньше, Господи Иисусе! Один первый тираж будет стоить не меньше сотни, может полтораста…
– Спасибо, я не хочу.
