– Я старалась. Саймон…мистер Вольф трудился надо мной годами.
– Да? Но явно безуспешно. Вы предпочитаете те, что в других комнатах? – Он улыбнулся. – Старых мастеров? Все эти позолоченные рамы и мрачные голландские физиономии.
Ей не хотелось сознаваться, но она решила быть правдивой.
– Да. Или импрессионистов. – Она надеялась, что он пригласил ее сюда не для того, чтобы толковать об искусстве.
– Потому что они красивые? Моя мать бы с вами согласилась. Вероятно, и мои дети тоже, если бы они обеспокоились об этом подумать. Но я, видите ли, хочу иметь вокруг что-то более возбуждающее. Когда долго живешь среди музейных экспонатов, сам становишься, в конце концов, музейным экспонатом, как старый Гетти[18].
– Мне вы не кажетесь похожим на музейный экспонат, мистер Баннермэн.
– Превосходно! Но, пожалуйста, называйте меня Артур. "Мистер Баннермэн" звучит уж слишком на музейный лад.
В комнате возник дворецкий и деликатно кашлянул.
– Ага, ланч! – воскликнул Баннермэн со своим обычным энтузиазмом. – Вы, должно быть, проголодались.
В действительности она отнюдь не была голодна. Ей, однако, было весьма любопытно посмотреть, какой ланч подают у Баннермэна. Она ожидала увидеть нечто изысканное и утонченное, творение французского шеф-повара, и действительно, убранство стола предвещало нечто экстраординарное.
Горничные сервировали стол с головокружительной элегантностью, от свежих цветов в золоченой вазе до мерцающего серебра.
На столе стояли три бутылки вина, но Баннермэн заказал дворецкому еще виски. На миг Алексе показалось, что дворецкий собирается возразить, но тот просто быстро и покорно пожал плечами. У Баннермэна что, проблемы с пьянством? Если так, он хорошо это скрывает. К разочарованию дворецкого, сама она попросила "перье", на что он с неловкостью сообщил, что его нет, и взамен принес содовой.
Томатный суп, поданный одной из горничных в роскошной супнице, на вкус подозрительно напомнил Алексе консервированный суп "кемпбелл". Она проглотила вторую ложку, и впечатление подтвердилось – суп произошел из знакомой красно-белой жестяной банки. Баннермэн ел его медленно, дуя на ложку, пока рассказывал о своей коллекции
Суповые тарелки заменили, вернулась горничная, на сей раз с чеканным серебряным подносом, на котором обнаружилось два свежих обжаренных гамбургера, в сопровождении картофельного пюре с подливкой и консервированными бобами. Алекса заметила, что Баннермэн придвинул к себе старинную серебряную соусницу, наполненную кетчупом. Если в доме Баннермэна и был когда-то французский шеф-повар, его, должно быть, давно уволили.
Баннермэн ел быстро и методично, без всяких признаков удовольствия, как ребенок, которому велели ничего не оставлять на тарелке. Не учила ли его какая-нибудь няньки или гувернантка лет шестьдесят назад, что "если не доешь, желание не сбудется"?
– Вы обычно обедаете здесь? – спросила она, надеясь, что ее слова не прозвучат, как критика.
Баннермэн допил скотч и постучал по стакану, требуя еще.
– Часто,– сказал он. – Слишком часто. Это из-за прислуги. Они привыкли готовить, и ожидают, что я буду питаться дома. Долгое время это казалось совершенно естественным. Как и многое другое.
Он снова отпил виски. Внезапно показался ей печальным и резко постаревшим. Не похоже было, чтобы владелец миллиарда долларов мог страдать от чего-то столь банального, как одиночество, но в этой необъятной пустой квартире с гулкими комнатами и молчаливыми слугами было нечто, подтверждающее, что так оно и есть. Были ли в жизни Баннермэна друзья, увлечения, женщины? Выходил ли он по вечерам в клуб поиграть в карты или посмотреть кино? Хотелось бы ей воскресить то краткое мгновенье интимности, которое они разделили в машине, но здесь, у себя дома, Баннермэн держался более осторожно.
– Расскажите мне о себе, – попросил он, когда унесли тарелки. – Что привело вас в Нью-Йорк?
– Когда умер мой отец, – она ощутила знакомый укол боли и вины, – я решила, что не стоит тратить оставшуюся жизнь в Ла Гранже. – Это была не вся правда, но часть ее – достаточная, чтобы поддержать разговор.
– В каком-то смысле я вам завидую. Вырваться в Нью-Йорк из маленького городка, пока ты молод – это настоящее приключение, если у вас хватает храбрости. М о й отец прожил больше восьмидесяти, когда он умер, я был человеком средних лет, отцом семейства. Конечно, я унаследовал огромную ответственность, но в конце концов, я всегда знал, что так будет. Ни неожиданностей, ни приключений не было, – он пожал плечами. – Одно время я развлекался политикой, но теперь я оставил ее Роберту, моему старшему, будь он проклят, поучиться…
– А сколько у вас детей? – спросила она, чтобы поддержать беседу. Приглашение на ланч было ошибкой, с грустью думала она. Ей следовало вчера позвать его с собой в ресторан, когда они были в другом настроении. -Трое. Два мальчика – теперь, конечно, взрослые мужчины. И девочка – хотя она тоже взрослая женщина. Вся в мать.
Когда он резко выговорил последние слова, в голосе его послышалась нота горечи или гнева,или, по крайней мере, так показалось Алексе.
