Пьерлуиджи стоял у окна и смотрел на толкотню машин на Манхэттене – тридцатью этажами ниже. Он был одет в превосходно сшитый двубортный костюм в едва заметную полоску, с мрачным галстуком. Его лицо было таким же цветущим, как зола в печи, когда он обернулся к Майку. Майк подумал, что и в его глазах такое же мертвенно-блеклое выражение.
– Мистер Престон, – сказал он, протягивая руку, – чем могу помочь?
– Извините, что отрываю вас от дел в такое трудное время, – проговорил Майк. – Но Иоханнес Либер попросил меня встретиться с вами.
– Садитесь, пожалуйста, – Пьерлуиджи сел около старинного письменного стола из тюльпанового дерева, который выглядел так, словно был привезен сюда из салона какого-нибудь итальянского аристократа. – Иоханнес Либер? Так вы работаете у него? Или это нужно понимать так, что скоро мы увидим вашу новую книгу?
– Не могу это отрицать, – согласился Майк. – Все зависит от того, как успешно будет продвигаться моя история.
– Понимаю. А насколько она продвинулась к данному моменту?
– Как и сама Поппи, это – загадка. Я кое-что узнал о родителях Поппи и ее раннем детстве и отрочестве, но ничто не привело меня к удовлетворительным выводам.
– Таким как – кто наследник или наследница?
– Именно, сэр. Либер рассказал мне, на каких основаниях вы и ваша сестра считаете себя претендентами на наследство. Мне хотелось бы знать, можете ли вы что-нибудь добавить к тому, что нам уже известно.
Пьерлуиджи задумчиво и грустно смотрел на свой письменный стол, и Майк подумал, что он выглядит как человек, который с трудом сдерживает себя. Чувствовалось, что он слишком давно подавлял свои эмоции, и долго сдерживать их он уже не сможет…
– Мне нечего добавить к тому, что вы уже читали, – проговорил наконец Пьерлуиджи. – Я все рассказал Либеру. И я верю, что это – правда. Сами можете убедиться, что это логично. Поппи Мэллори была моей бабкой.
Он красноречиво встал, и Майк понял, что аудиенция окончена. Если Пьерлуиджи и знал что-нибудь еще, он не собирался это говорить.
Пьерлуиджи не довел его до дверей, и, когда Майк обернулся, он снова стоял у окна, смотря на улицу. Он выглядел как человек, брошенный на тонущем корабле.
Воспоминания об изможденном лице Пьерлуиджи и раненых темных глазах тревожили Майкла, когда он смотрел фильм – он пошел в кинотеатр, чтобы развеяться, и в закусочной в Карнеги Дели, хотя он пытался пустить свои мысли в другом направлении, наблюдая за молодой кассиршей, которая болтала по телефону со своим приятелем, в то время как Майк не мог заплатить по счету.
– Что ты суешь мне эту дрянь, парень, – шипела она, швыряя Майку назад его сдачу. – Я уже взяла то, что нужно. Мне не нужно лишнего.
Сдача упала на пол, трубка скрипнула под ее подбородком. – Знаю, знаю, что ты женат… – процедила она, когда Майк вышел.
Он вытянул руку и машина с визгом остановилась.
– Куда едем? – пролаял водитель, разухабистый молодой латиноамериканец, с подсохшим порезом на щеке.
– Парк и шестьдесят первая, – сказал ему Майк.
– Хорошенькое местечко! – воскликнул водитель, нажимая ногой на газ и начиная гонки с другой машиной, которая периодически оказывалась впереди. Устроившись поудобнее на расползавшемся по швам, обшитом синтетической кожей сиденье, Майк пытался не слушать, как они перебрасывались крепкими выражениями – они орали друг другу из окон, стекла были совсем опущены, словно стояла жара.
– Куда прешь?……ая телега! – вопил его водитель.
– Пошел ты на… паршивый ковбой, – вмазал ему в ответ соперник.
– Уж простите мой язык, – хохотнул по-компанейски водитель. – Но по-моему, у него шило в заднице.
Майк вздохнул, когда они продирались сквозь пробки Манхэттена; восхитительное утреннее ощущение Пятой авеню на Рождество таяло, как падающий первый снег, растворяющийся в грязной воде тротуаров. Как жаль!
В отеле он еще раз просмотрел список претендентов Либера, прежде чем пойти спать. Ему оставалось встретиться с троими – Орландо Мессенджером, Клаудией Галли и Арией Ринарди. Позвонив в Британские авиалинии, он заказал билеты на утренний рейс в Лондон.
Ария разорвала оберточную бумагу на картине, которую посылал ей Карральдо, надеясь, что это – не Мане, и от всей души желая, чтобы ее мать не дышала ей в шею.
– Что это, Ария? Дай мне посмотреть, – Франческа выхватила картину у Арии и стала изучать ее критически. – Я полагаю, что знаменитый коллекционер и меценат мог бы прислать что-нибудь и посущественней, чем это, – сказала она презрительно. – Это – дешевка!
Ария внимательно смотрела на картину, бережно взяв ее в руки; это был небольшой пейзаж, выполненный пером и акварелью – вид Портофино, и, кто бы ни был художник, у него была легкая кисть и он очень хорошо передал атмосферу маленькой итальянской рыбачьей деревушки в жаркий летний день.
– Мне она нравится, мама, – сказала она. – Она очаровательна. Я хочу ее повесить.
Франческа наклонилась над столом – они завтракали – и, опершись подбородком о ладонь, внимательно смотрела на дочь.
