В то же самое время в корчме на окраине Чигирина, в дальнем углу за столом сидели трое: подстароста Чаплинский, его помощник Мисловский и какой-то служивый в форме тюремного стражника — и о чем-то тихо разговаривали. Под конец разговора один из панов протянул солдату какой-то сверток. Затем шляхтичи встали и, бросив на ходу «Так что, в ночь на воскресенье?», довольные вышли из корчмы.
Письмо Николаю Потоцкому и приказ об освобождении Хмельницкого подготовили к концу недели. Чтобы не вызывать лишнего подозрения, Кричевский решил вывести сотника из тюрьмы к воскресенью, когда стражи останется мало. Полковник пообещал, что отправит по квартирам почти всех солдат, тем же, которые останутся, было щедро заплачено, чтобы до поры до времени они никому не рассказывали об освобождении Богдана.
Ранним утром в субботу стражники, как всегда, заступили на службу. На этот раз их было всего трое: двое часовых, которые обычно стоят у входа, и привратник, у которого хранятся ключи от камер. Дождавшись, когда наступит ночь и один из часовых крепко уснет, а второй задремлет на своем посту, привратник потихоньку пробрался к камере, где находился злостный преступник и бунтарь Богдан Хмельницкий. Он приложил ухо к двери и замер — внутри было тихо, значит, преступник спит. Солдат бесшумно вставил в скважину ключ, повернул его несколько раз, отодвинул засов и осторожно открыл дверь. Пройдя несколько шагов, он достал из-за пояса крепкую веревку и, подойдя к лавке, на которой спал пленник, быстро накинул ему на шею удавку и изо всей силы затянул ее. Однако «шея» под петлей почему-то оказалась слишком мягкой. Стражник резко дернул за плечо человека, спавшего на лавке, и… увидел, что это просто мешок с соломой.
Сам же Богдан в это время был уже далеко от стен чигиринской тюрьмы. В сопровождении друзей-товарищей, божьего человека Добродумова, старшего сына Тимоша и нескольких десятков верных казаков он отправлялся в дорогу на Запорожье. Из города его вывезли на подводе, укрыв от посторонних глаз ковдрами и овечьими шкурами. С одной стороны, чтобы лишние глаза не видели, с другой — неделя пребывания в каземате не прошла бесследно, и полковник немного ослаб. За обозом бежали два огромных пса диковинной в этих местах породы. Покидая Чигирин, Хмельницкий услышал, как в главном костеле громко звонят колокола.
— Хлопцы, а что это случилось в Чигирине, почему так громко звонят колокола в костеле? — спросил он из своей подводы, слегка приподняв ковдру.
— Свадьбу пан подстароста Чаплинский играет, венчается со своей Прекрасной Еленой. Все шляхетное панство пригласил в гости. Даже сам хорунжий Конецпольский приехал как посаженный батько молодой, — коротко ответил ехавший рядом верный советник Добродумов.
— Вот оно что. Эти паскуды уже небось и похоронили меня, со счетов совсем списали. Ну, ничего, я еще вернусь в Чигирин верхом на коне, посмотрим, на чьей стороне будет правда, Мотрона опять будет моей, — прорычал от злости и досады Богдан, с головой зарываясь в бараньи шкуры.
Через неделю обоз во главе с Богданом Хмельницким подошел к Запорожью. Однако, прибыв на место, казаки поняли, что на остров Хортицу им не попасть: беспредельное польское своеволие проникло даже сюда — в колыбель казацкой вольницы. На подходах к Сечи стоял польский гарнизон, мимо которого не пролетела бы и муха. И если бы сотник со своим немногочисленным отрядом приблизился к ним, ляхи бы с удовольствием захватили непокорного Хмельницкого, молва о котором уже докатилась до Запорожья, и передали в руки польских магнатов, получив за это хорошую награду. Богдан вынужден был остановиться лагерем недалеко от хутора Микитин Рог и собрал казаков на совет.
— Ну, что будем делать, батько? Одним нам не одолеть гарнизон, что же мы зря сюда шли? — взял слово Олекса Сыч.
— Надо подмогу искать. Да и зима уже на носу, долго мы тут табором не простоим, — вторил ему Кривонос.
— Давай, атаман, ночью неожиданно налетим на ляхов, гляди, и положим их, сонных, да и на Сечь прорвемся, — предложил запальной Богун.
— Ишь ты какой ловкий! Мы что, злодеи какие, чтобы сонных людей, как кур, резать, хоть и ляхов. Не годится твое предложение, — шикнул на Богуна бывалый казак Сомко. — Батько, говори свое слово. Как нам быть?
— Как быть, хлопцы? Прав Олекса, долго нам тут одним не простоять, да и внезапное нападение не выход. Гарнизон мы все равно не одолеем, вон у них заставы какие, да и оружия поболе нашего будет, даже пушка есть. Я вот что предлагаю. Пока мы тут с десятком хлопцев будем наш лагерь укреплять, вы, панове, езжайте по всей Украине. Бросьте клич, что стоит на Запорожье сотник Хмель и ждет казаков, которым небезразлично горе народное, до своего войска. Наберем с ними силу и пойдем на ляхов. Ударим такой булавой им по темени, что мало не будет. А чтобы не сомневались, вы им скажите, что есть у меня грамота от самого короля Владислава на вольницу и привелеи всем, кто в мое войско служить поступит, — сказал Хмельницкий и достал из-за пазухи грамоту, скрепленную королевской печаткой.
