И именно поэтому создаются иногда такие теории в какой–нибудь науке, что хоть святых выноси. О гипотезах я уже не говорю. Они иногда: хоть стой, хоть падай. Но в этой данной науке этот данный творец теорий непререкаем, так как все в этой крошечной не науке, а в «научке» – его «ученики». Получается маленький сумасшедший дом. Как у Бильжо из «Итого». Но у «физиков» есть критерий – математика. Сразу же находится какой–нибудь умник и говорит: я пересчитал Вашу галиматью, и у меня получилось в два раза меньше. Вы забыли на 15 странице возвести в квадрат, а на 5 странице вообще плохо написали четверку, как единицу, и потом пошла эта единица во все дальнейшие формулы. И «основоположнику» будет нечем крыть, и ученики от него разбегутся. Так что физики находятся в невыгодном положении по сравнению с лириками. Лирикам можно городить все, что угодно, проверить нечем. Поэтому ученики вокруг них вьются вечно. И «научка», превращаясь в науку и даже в «направление», становится заскорузлой как не чищеный сапог или высохшая прямо на теле потная рубаха.
Но есть и чисто психологический фактор. Тот, на который обратил внимание Фрейд. Односторонний человек в глубине души чувствует свою ущербность, ведь она с детства, а дети любят смеяться друг над другом, им невдомек еще, что это надо по возможности скрывать. Поэтому, будь ты хоть самим Пушкиным, но если ты все время забываешь, что дважды два – четыре, многим это покажется смешным. С возрастом это чувство переходит в подсознание, чем–то там замещается, во что–то превращается и выступает черт знает чем, совсем не похожим. В общем надо все время самоутверждаться, чтобы немного позабыть про свою ущербность, в основном только кажущуюся. И это немаловажный фактор, формирующий амбициозность и нетерпимость к другому мнению. И как раз там, где данный человек чувствует себя наиболее уверенно, как Пушкин в стихах, именно там этот человек и будет проявлять эти чувства чрезмерно, компенсируя свои неудачи в прочих делах. Но это же и есть «его» наука, которую он постарается превратить в простую частную собственность.
Таким образом, подавляющее большинство ученых, с детства и до старости занятых одной избранной наукой, становятся инженерами гайки номер восемь, для науки вообще бесполезных. Потому ныне нет ни Галилеев, ни Ньютонов, ни даже Боров и Эйнштейнов. И у этих «гаек» даже выработалась специальная теория, которой я терпеть не могу, что дескать ныне в век ускоряющегося научно–технического прогресса ни один ученый ничего толкового не может выдумать, можно выдумать только большой оравой. Кажется, и вы соглашаетесь со мной, что действительных ученых сегодня не больше, чем во времена Ньютона.
Теперь надо учесть то обстоятельство, что как–то так случайно все сколько–нибудь значительные достижения науки произрастают на «стыке» наук. Это часть абсурдной «теории», которую я упомянул, которая тоже стремится стать «отдельной» наукой. Между тем, это совсем не так. Не на стыке наук рождаются хорошие идеи, а в универсальной голове, которой почти все науки по плечу. И тут мне еще раз необходимо вернуться в общеобразовательную школу.
Школьник, которому все предметы, любит он их, или не любит, даются легко и свободно – вот потенциальный ученый, притом в любой отрасли знаний, которая его заинтересует как следует. И менять эти науки этот ученый может как перчатки, естественно, сколько хватит сил и продолжительности жизни. Физик Сахаров, например, даст сто очков вперед некоторым записным юристам по правам человека и основам конституционного строя. Такой любознательный школьник все равно поступит в какой–нибудь «узкий» институт, как Геодакян, например, поступил в химико–технологический, но самое свое большое достижение получил в открытии закона регулирования производства того или иного пола матерью уже после зачатия, то есть по потребности в этом поле окружающей среды. И такой человек, заинтересовавшись вдруг даже по газетной статье какой–либо проблемой, отстоящей от его собственной науки на миллионы световых лет, с легкостью и быстро, не сходя с дивана, овладеет сперва этой наукой, а затем и проблемой, и решит ее на удивление «специалистам» по этой проблеме. И эти «специалисты» будут его сильно ненавидеть, вредить и не «принимать» его «дилетантского взгляда».
Орава же ученых, кормящаяся в институте, который, в свою очередь, не что иное как институт по всем гайкам разом, а не только по гайке номер восемь, вдруг сыграла в футбол с институтом по болтам к тем же самым гайкам. Вот это и есть как бы стык наук. Тогда как, вообще говоря, наука всего одна, и потому – без «стыков». Ибо, занимаясь болтами и гайками по отдельности, можно забыть, что они предназначены для вкручивания друг в друга. Это грубый пример, но понятный. Разделившись же на епархии, каждая пытается найти философский камень в одиночку. А он оказывается на «стыке» между ними, и болты к гайкам не подходят.
