Слава богу, Хуманн и Бон хорошо ладят между собой, хотя существует достаточно причин для разногласий: ведь Бон — чиновник, правительственный архитектор, а Хуманн — пока всего лишь временный служащий. Хуманн кашляет, но полнеет, Бон кушает и тоже полнеет. Чем же в конце концов может кончиться эта работа для Хуманна? Пи один сезон пока не завершил раскопок, каждый из них ставит перед археологом новые задачи.
После отъезда Конце, 12 декабря, совершенно неожиданно у восточного края Верхнего рынка на большой глубине находят кусок византийской стены, а в ней замурованную плиту, на которой представлен гигант с крыльями, хвостом и птичьими когтями. Как выяснилось позже, на рельефе изображен Титий, борющийся с Лето (Латоной). Это был последний гигант последнего сезона. Как Хуманн, так и просматривающий его рисунки Конце сразу почувствовали себя на пять лет моложе. В действительности же Хуманн стал старше и солидней. В 1884 году (после неудачной попытки сделать его консулом) Хуманна назначили директором Императорского музея с резиденцией в Смирне — должность несколько странная, но ничего другого нельзя было придумать — таково было указание министра финансов. Музей таким образом сумел отблагодарить Хуманна и сократить свой бюджет. Хуманн теперь обеспечен на всю жизнь, хотя он не имеет опыта работы на государственной службе и его можно признать только практиком.
Раскопки будут продолжаться, но пока начинается зимний перерыв, во время которого состоится традиционная помолвка под елкой, и елку эту зажгут в Малой Азии. Рихард Бон нашел себе спутницу жизни — Ольгу Шмидт из Смирны, дочь вестфальского торговца и итальянки. Теперь уже ясно, что его дом и хозяйство будут в Пергаме, и, следовательно, придется строить второй «Немецкий дом». Причем дом Бона станет «немецким» не только по названию, но и по обстановке и по душе — ведь он будет иметь свою хозяйку.
К середине февраля нового года из-под земли и скал начинают показываться театр и Верхний рынок. Лицензия продлена, но вскоре после ее утверждения Хамди-бей, генеральный директор султанского Оттоманского музея, заявляет о своем визите на предмет раздела уже найденных памятников. Насколько Хуманн ценит Хамди-бея, настолько он и боится его: ведь Хамди-бей слишком хорошо разбирается в античном искусстве. И кроме того, ему удалось за эти немногие годы службы разъяснить даже самому маленькому мюдюру самой отдаленной деревни необходимость передачи любых археологических находок Оттоманскому музею. С точки зрения Хуманна, который видит перед — собой только свою страду и только свой музей, — это уже плохо. Следует иметь в виду еще и манеры Хамди-бея. Элегантные движения изящных рук, прекрасный французский язык, слова, которые так и льются из его красивого, полного рта… Он умел уговаривать иностранных исследователей, обещая им любую помощь, когда речь шла о разделе. Он пускал в ход всю свою элегантность и любезность для того, чтобы отобрать те предметы, которые ему показались наиболее ценными. Конечно, он прав, и даже немецкий националист конца XIX века не может этого не признать. Хамди-бей с трудом провел новый закон о древностях для Турции, который так же похож на греческий, как одно яйцо на другое. Следует покончить с вывозом археологических памятников из отечества! Все, что найдено в Турции, должно остаться в Турции! Стоит ли тогда, если смотреть с точки зрения Берлина, просить об увеличении срока действия лицензии (тем более что из посольства еще не поступила копия перевода прошения на турецкий язык)? Да. Надо рисковать, надо надеяться, что они сумеют кое-чего добиться. Все-таки они многим обязаны Хамди-бею, постоянно оказывающему помощь экспедиции, и не представляют себе, что этот человек, многократно зарекомендовавший себя как друг, превратится во врага и конкурента.
