Теплый и прекрасный декабрьский день. Кажется, будто бабье лето не хочет уступать своих прав зиме. Развалины стен отливают золотом, блестит песок, яркими красками сверкают какие-то запоздалые цветы.
— Приветствую тебя, Псргамская гора, — шепчет Хуманн или, может быть, даже не шепчет, а только думает про себя. — Я приветствую тебя. Ты дорого мне стоила, но ты дала мне и много счастья и принесла успех.
Теперь весь свет знает Карла Хуманна, который девять лет назад был никому не известным инженером-дорожником, а теперь стал доктором и директором музея и даже, если ему захочется — правда, этого ему никогда не хотелось, — может носить в петлице тот или другой орден. Ах, он чуть не позабыл, ведь недавно он стал — задержите-ка дыхание — еще и тайным советником. Когда Хуманн прочел письмо с этим известием, он сам оказался «смущенным» и «пораженным», а старый Киперт, который как раз тогда прибыл в Пергам, чтобы заполнить пробелы в своем юношеском труде и исправить карты Малой Азии, процитировал Вильгельма Буша, которого считал самым выдающимся немецким поэтом:
Да, действительно, всех мыслимых успехов достиг Хуманн за эти годы. По дело не в успехах. Важна лишь задача сама по себе. Как-то раз Шлиман, тоже здесь, в Анатолии, написал об открытых им древностях: «Многого я не достиг. По я подарил миру произведения искусства, которые существовали за много лет до меня и гораздо дольше будут существовать после меня». Кто знает, может быть, через сто, двести или через пятьсот лет какой-нибудь посетитель будет стоять перед фризом гиган-томахии и Пергамским алтарем, а потом прочтет в каталоге музея, что того человека, который нашел и раскопал алтарь, звали Карл Хуманн. Он ничего не будет знать об инженере-дорожнике или докторе honoris causa, о директоре королевского музея или о тайном советнике с курьезным орденом на лацкане сюртука. Ничего он не будет знать и о трудах и заботах, бесконечных огорчениях, порождаемых то плохой погодой, то завалами земли на крепостной горе, то борьбой с филологами. Но имя его он будет звать. И это самое важное. Это важнее преходящей славы, газетной шумихи, важнее всех чинов и званий.
На горе стало совсем тихо. То тут, то там раньше времени расцвели нарциссы, и сладкий их запах стоит в вечернем воздухе. Высоко над крепостью орел описывает огромные круги.
— Спасибо, — шепчет Хуманн, и на этот раз он действительно говорит вслух. И еще раз: — Спасибо.
Потом он быстро поворачивается и спускается вниз по дороге. Большой труд завершен, и тот, кто завершил его, должен быть счастлив. Ведь то, что он сделал, навеки войдет в историю.
Берлин, 1880 год. Март. Путешественник прибыл в город несколько дней назад. Он позволил себе небольшую передышку на долгом пути от Парижа до Санкт-Петербурга. А поскольку он был очень прост и любезен, то как-то утром, после завтрака, портье, вручая ему ключ от номера, сказал:
— Ведь вы разбираетесь немного в искусстве, господин? Извините, может быть, я поступаю бестактно, спрашивая вас об этом, но вы так располагаете к себе!
— Ну? А в чем дело?
— Знаете ли вы доктора Хуманна? И знаете ли, что он раскопал в Малой Азии огромный алтарь? Находки выставлены здесь, в музее. Если вы обратитесь к господину директору, доктору Конце, то определенно получите разрешение осмотреть алтарь. Все газеты полны этим уже несколько недель. Уверен, что вы не пожалеете, если пойдете туда.
Гость, имя которого было Иван Сергеевич Тургенев, улыбнулся, поблагодарил и кивнул головой. Он вышел из гостиницы и действительно направился к музеям. Может быть, в газетной болтовне и информации швейцара есть какая-нибудь доля правды и действительно стоит осмотреть эти сенсационные находки.
Он пришел. Он увидел. И он написал. Правда, не в Берлине, а несколькими днями позднее, 18 марта, когда вернулся домой, в Санкт-Петербург. Он написал письмо в редакцию солидного и многотиражного журнала «Вестник Европы».
Автор настоящей книги просит прощения у своих читателей за то, что последующие страницы просто списаны им у Тургенева. Ему было бы легко сделать текст Тургенева живым и изобразить его в виде диалога, но показалось важным, чтобы Тургенев говорил своими собственными словами и даже допускал при этом небольшие ошибки:
