Но это была всего лишь вторая серьезная авария за все эти годы, после смерти греческого рабочего, которого в 1883 году убило оторвавшимся блоком на террасе у театра. Можно было сказать, что боги были благосклонны к пергамским раскопкам. В эти годы повсюду в мире — в Южной Европе, в Северной Африке, в Азии — работали исследователи древностей, но мало кто из них мог похвалиться таким счастливым исходом работ, как Карл Хуманн. Но это не его заслуга. Так думал Хуманн в тихий час, один из последних часов его пребывания в крепости, его крепости. Некогда, в глубокой древности, боги победили гигантов. Позже основатели Пергама, Атталиды, победили варваров, и им вместе со старыми богами помогала новая богиня диадохов — Тюхе. Не удивительно ли, что к первооткрывателю и пророку (он долгие годы был пророком в выжженной пустыне), раскопавшему фризы гигантомахии, боги и Тюхе были также благосклонны. Иначе как могло все так удачно сложиться с этими раскопками, как сложилось у Хуманна?
В начале сентября Конце, как обычно, посетил Пергам. Это был его последний приезд. Не успел он въехать во двор, как сразу же передал Хуманну на хранение свои часы. Конце заберет их назад в час прощания — ведь в Пергаме часы не нужны.
Это был незабываемый день. Вечером Конце вдруг встал в торжественную позу и произнес маленькую речь, закончившуюся передачей Карлу Хуманну лавровой ветви. Эта ветвь была отломлена от венка, несколько недель назад положенного перед бюстом Хуманна во время пергамских торжеств в Берлине, устроенных в его честь.
Пергамская гора принесла Хуманну много чести, радости, забот и… посетителей. В последние годы, начиная с 1878, их было особенно много. Не всегда они приезжали с добрыми вестями, особенно Хамди-бей. Его посещений и раньше побаивались, а теперь надо было с ним делить находки за полные три года работ. Однако все окончилось благополучно. Некоторые другие гости — не только филологи — также превратились в добрых, симпатичных людей. Да, дом Хуманна повидал много посетителей, и по сути дела о них можно было писать мемуары.
13 декабря последними покинули Пергам тайный советник Конце, доктор Шухгардт и молодой архитектор Вильгельм Зен. По дороге они вместе с директором шведской гимназии Сентерваллом захотели подняться вверх по Каику, чтобы познакомиться с открытыми Шухгардтом городами — Стратоникеей и Аполлонией.
14 декабря Карл Хуманн в полном одиночестве прощался с любимой крепостью. Она была для него, теперь уже 47-летнего мужчины, самой дорогой изо всего, что существовало на свете. Дороже чудесной жены, которую он нашел, дороже горячо любимых детей, которых она ему родила.
15 декабря. Отец Зевс подарил в середине зимы тихий, по-летнему теплый день. Голубым кобальтом отливало безоблачно-чистое небо Малой Азии, блестело спокойное фиолетовое море, ультрамариновыми облаками подернулись вершины гор.
— Сюда, ребята, — Хуманн машет рукой и зовет своих заслуженных бригадиров и своего старого кавасса Мустафу, приглашая их садиться в первую карету.
И вот, притормаживая на крутых склонах, они уже катятся вниз по дороге Атталидов и Хуманна в город. Вторую карету занял турецкий комиссар на раскопках эффенди Бедри и молодой Пауль Вольтере, который в следующем году должен стать вторым секретарем Германского археологического института в Афинах. Он приехал сюда малосведущим человеком, а теперь стал серьезным ученым, уже более двух месяцев углубленным в изучение печатей на амфорах, от которых его нельзя было оторвать.
— Прошу вас, эффенди Хуманн, — говорит турецкий чиновник и вежливо отодвигается в левый угол кареты.
— Я сяду позднее, — отвечает Хуманн коротко и грустно. — Вольтере, садитесь на мое место, ведь большинство из вас, филологов, весьма ценят подобные знаки внимания.
Прежде чем кто-либо успел ответить, Хуманн уже отошел. Он вспомнил, что сегодня день рождения Конне, и сочинил по этому поводу стихи, в виде исключения не немецкие, а латинские:
Хуманн убирает пенсне в нагрудный карман и еще раз с любовью и нежностью смотрит на древние стены, которые за эти девять лет он поднял из праха тысячелетий. Не стали ли Пергам и Хуманн теперь уже чем-то единым? Карета позади него двигается с места, но он не поворачивается. Комиссар и Вольтере зовут его, по что ему Гекуба?
Как же, так он и обернется! Неужели он может показать этому рассудительному чиновнику с красивыми, но ничего не выражающими глазами и симпатичному молодому человеку, к сожалению, еще и филологу, что щеки его мокры от слез?
