Проповедь началась, когда жрец, подсаживаемый помощниками, водрузил себя на вершину столба. Немного потоптавшись, он принялся усаживаться на его верх, оглашая окрестности проклятиями в адрес тех, чьими трудами был сделан этот камень. Такое его поведение было неотъемлемой частью программы – слушать стенания жреца было забавно и люди, начавшие было подрёмывать после достаточно сытного ужина, против своей воли взбодрились, подсмеиваясь над его причитаниями.
– Дети мои! – дёрнув ногами, словно он желал пнуть непонятные письмена, жрец поднял руки, призывая всех к тишине.
– Сегодня я хочу напомнить вам историю нашего мира, чтобы души ваши, став подобием камня, не дали демонам, зло скрежещущим во тьме, и доли шанса совратить вас с истинного пути! Слушайте же и укрепляйтесь! – Покончив с вступлением жрец откашлялся и продолжил:
– Наш чудесный мир не всегда был таким, каким мы его сейчас видим. В те времена, когда Спасителей ещё не было, под благословенным солнцем жили полные греха люди. И был тот грех именем – металл. Он, рождённый испражнениями демонов, кружащих в ночи вокруг Матери нашей, привлекал слабые души своим блеском, заставляя людей терзать плоть Земли своей. Отравленные им, шли люди друг на друга, убивая всех ради обладания хоть малой частью его. Долго терпела Земля злодеяния, росшие на теле Её, а после, когда терпеть уже сил не осталось, родила из недр Дочь свою, чтобы та, впитав в себя силу любви Материнской, урезонила людей, боль Матери своей приносящих. Но поздно Мать спохватилась – грешники, напитавшись яда, коим все металлы исходят, уже жить без него не могли. Отринули они слова любви, посмеялись над Дочерью, да и прочь прогнали.
Если бы Юсуф мог стать духом, оказавшись за тысячи километров отсюда, то он был бы удивлён, увидев точно такого же жреца, проводящего совершенно такую же проповедь среди закутанных в меха, бородатых людей.
– Посмеялись и прогнали, – продолжил жрец, восседавший в подобии кресла, сделанного из перевёрнутого вверх корнями пня: – Опечалилась тогда Дочь, видя, как глухи люди к любви Материнской. Заплакала она, тяжёлые слёзы на грудь Матери и застонала та, заранее муки грешников на себя принимая. Тяжело было Матери на подобное решиться – ведь люди те, пусть и отравленные металлом, пусть и сбитые демонами тьмы с пути верного, всё же детьми её были. Жалела она их, неразумных, – жрец вздохнул, давая роздых пересохшему горлу и один из людей мигом выскочил прочь из сруба, грохнув о бревенчатую стену толстым полотном двери, висевшей в проёме на ременных петлях. Отсутствовал он недолго – не прошло и минуты как человек, в руках которого теперь была свёрнутая из бересты кружка, почтительно протянул её жрецу.
Благодарно кивнув и промочив горло, тот продолжил.
– Напряглась тогда Мать, натужилась, да и родила Спасителей, как и Дочь из неё самой рождённых. Стали Спасители меж людей ходить, металлы у них отбирая, души заблудшие очищая, но не все были рады такому. Самые злые, насквозь демонами отравленные, воспротивились. Набрали они испражнений тёмных, лепили из него оружие проклятое, да и пошли они войной на Спасителей. То демоны им нашептали, а сами, в тёмной высоте паря, смеялись над мучениями Материнскими. Увидела тогда Земля, как планы её против неё же и обратились, так загоревала пуще прежнего. И так горе её велико было, что вышла из неё злость серая, да тяжёлая. Накрыла та злость всю её, пеленой, как плащом укутала и очистились души людей. Перегорела в них злость насланная, вся на нет, без подпитки сверху ушла.
Жрец смолк, готовясь к следующей части повествования и дух Юсуфа, будь у него, конечно, такая возможность, вновь переместился.
Теперь перед ним была собранная из грубых каменных блоков ступенчатая пирамида, на плоской вершине которой жарко пылал огромный костёр, посылавший к небу жирные клубы дыма.
Стоявший на первой ступеньке жрец, этот был одет в чешуйчатую шкуру, украшенную яркими перьями, взмахнул рукой, в которой был зажат обсидиановый нож:
