Вопрос, казалось, заставил его немного прийти в себя.
— Птолемей Цезарион, — с гордостью произнес Юлий. — В нем соединятся два великих рода.
— И ты покажешь сына на Форуме, — напомнил Брут.
Юлий просиял:
— Непременно. Он чуть-чуть подрастет, и мы поедем в Рим. Сирийский царь пригласил меня в гости, и я отправлюсь вместе с Клеопатрой. Потом на Крит или, быть может, на Кипр, затем в Грецию и, наконец, домой. В Риме будет лето, я приду на Форум и подниму мальчика, чтобы показать его римлянам.
— Если ты намерен основать династию, тебе предстоит серьезная борьба, — пробормотал Брут.
Юлий покачал головой:
— Не теперь. Разве ты не видишь — легионы мне послушны, а в сенат наберем подходящих людей. Понимают это римляне или нет, но империя уже существует. В конце концов, кто может мне противостоять? Помпей был последним.
Брут кивнул; глаза у него потемнели.
Спустя час выбежал Созиген, такой взволнованный, что даже стражники удивились. Он просто сиял — словно в том, что происходило, имелась его личная заслуга.
— У тебя сын, Цезарь, как я и предсказывал. Ты хочешь войти?
Юлий хлопнул старика по плечу, и астролог пошатнулся.
— Покажи мне его!
Брут не пошел за ними, он остался, дабы сообщить радостную весть легионам, собравшимся к рассвету у ворот царского дворца.
Полог у постели подняли, чтобы Клеопатре не было душно. Побледневшая царица выглядела изможденной и как будто удивленной, под глазами легли тени. Молодая рабыня осторожно вытирала испарину с ее лба. Юлий бросился к возлюбленной, не обращая внимания на многочисленных слуг, суетящихся в спальне.
Клеопатра кормила лежащего рядом с ней младенца — мальчика, которого Юлий ждал так долго; упругая грудь почти полностью закрыла крошечное личико.
Юлий присел на ложе и нагнулся к ним, не замечая рабыни, поспешившей исчезнуть. Царица открыла глаза.
— Моя прекрасная повелительница, — ласково шепнул Юлий, улыбаясь ей, — Созиген сказал, что это мальчик.
— Старик совсем загордился, — ответила Клеопатра и слегка вздрогнула — ребенок сильно сжал десны. — У тебя сын, Юлий.
Он осторожно протянул руку и убрал с ее лба прядь волос.
— Я ждал тебя всю жизнь.
Ее глаза наполнились слезами, и царица рассмеялась над собой.
— Я готова плакать от всякой малости, — призналась она и сморщилась, потому что младенец опять сдавил сосок. На секунду малыш его выпустил, но тотчас же жадный ротик снова поймал грудь матери и принялся усердно сосать.
Юлий смотрел на маленькое тельце, укутанное в пеленки. Только что вышедший из материнской утробы младенец был сморщенный и красный. На черных, как у матери, волосах осталось пятнышко крови.
— Он очень сильный, — сказала Клеопатра.
— Если он останется таким безобразным, хорошо хоть будет сильным, — рассмеялся Юлий.
Клеопатра шлепнула его свободной рукой.
— Он красавец, — возразила она, — и это наш сын. Созиген обещает, что он станет великим царем. Более великим, чем ты или я.
Он нежно поцеловал ее, и Клеопатра откинулась назад, опустив веки. Юлий почувствовал, что за спиной кто-то стоит, и, обернувшись, встретил суровый взгляд царской повитухи.
— Что? — спросил он.
Клеопатра вздохнула.
— Они ведь не говорят на твоем языке, Юлий, — не открывая глаз, напомнила она.
Женщина рукой указала Юлию на двери, что-то тихонько бормоча.
— Понятно, — пробормотал он. — Я приду, когда ты отдохнешь.
Он тихонько пожал ей руку и встал. Глядя на свою семью, Юлий мысленно благодарил богов, что дожил до этого дня.
Рим не спал. Посыльные неслись галопом, спеша сообщить новость: Цезарь высадился на побережье и едет домой. Последние недели Марк Антоний трудился не покладая рук и успел закончить все приготовления. Население миллионного города зажигало на стенах лампы, готовясь к праздничному пиру. Улицы вымели и вычистили, так что Рим блестел как новый. Горожанам раздавали зерно, хлеб, мясо. День возвращения Цезаря был объявлен государственным праздником. Во всех храмах ящики для пожертвований ломились от денег: люди благодарили богов за то, что они сохранили Цезаря. Труженики, уставшие от дневных забот, не ложились спать, а вместе с домочадцами ждали, когда трубы возвестят о прибытии Цезаря.
