Как ни хотел, но долго злиться на своего друга Лебедев не умел. Много раз пробовал. Ничего не получается. Была в Ванзарове подкупающая искренность. Противостоять ей было почти невозможно.
– Жулик вы натуральный, – сказал он, разминая в пальцах сигарилу. Наверняка какой-то сюрприз приготовлен. – Удивляйте, друг мой…
Торопиться было нельзя. Тем более что пристав Соколов не выказывал большого желания лезть поперек сыска, предпочитая выглядывать из коридора вместе со своим помощником поручиком Вагенгеймом.
– Помните, кто это? – наконец спросил Ванзаров.
Лебедев поморщился.
– Кажется, кто-то из театральных? Приходил на опознание… Мутная личность. Неумерен в выпивке… Вон какой ужин приготовил!
На столе была початая бутылка казенки, и рядом с ней другая, с целой сургучовой печать на горлышке. Закуска самая простая: хлеб, кровяная колбаса и кусок сыра.
– Антрепренер Морев Федор Петрович… В прошлом году разорился на сорванных гастролях мадемуазель Кавальери. Александров приютил. Занимался в «Аквариуме» расписанием актеров на обе сцены. Обязан был рыскать по столичным театрам в поисках новых звезд. Вчера вот был в «Неметти». А до этого между четырьмя и пятью часами прослушивал кандидатку…
Профессия обучила криминалиста соображать быстро. Сигариа так и осталась нетронутой.
– Свеженькую, Савкину? – спросил он.
– Его теперь не спросишь, – сказал Ванзаров. – Прежде ответьте: осмотр ее тела провели?
– Ваше приказание исполнено, мой драгоценный друг… Пристав Левицкий чуть не лопнул, так радовался, что гощу у него в участке, а штабс-капитан Турчанович, которого я заставил вести протокол, был на вздохе от обморока. Такие нежные личности служат у нас в полиции…
– Аполлон Григорьевич, у нее… было?
Лебедев кивнул.
– Скажу более: лишилась девственности…
Ванзаров принял известие с таким равнодушием, будто заранее знал, что так будет.
– Морева когда ударили по голове? – спросил он.
– Не менее двенадцати часов назад…
– То есть около десяти часов вечера. Как раз вернулся из «Неметти».
– И что с того?
– Он никого не ждал, сел ужинать в одиночестве, – Ванзаров указал на рюмку, которую так и не тронули. – К нему постучали, Морев впустил. Гость был знаком, не вызывал опасения. Морев повернулся к нему спиной и получил мгновенный удар в висок.
– Почему пришел знакомый?
– Убийца знал привычку Федора Петровича растирать в ступке табак… Не нужен нож, когда есть пестик… Какого роста был убийца?
Глянув на распластанную фигуру, криминалист уверенно сообщил: не выше жертвы. Удар пришелся почти по прямой. Причем не один раз. Первым Морева свалили с ног. Его добивали еще двумя.
– Итак, гость убивает Морева. А потом делает чрезвычайно странную вещь: берет с этажерки альбом, вырывает из драгоценной книги обрывок с бабочкой и бросает в кровь. Хотите, покажу, из какой книги выдрано? Я нашел… – Ванзаров сделал движение к этажерке, но никому это было не интересно. – Ей цены нет, редчайший альбом, напечатанный в Северной Америке. Такого в Публичной библиотеке не имеется. Вам не кажется это странным?
Лебедев не хотел сдаваться так просто.
– Мало ли чудачеств после убийства происходит… У кого-то кишечник опорожняется, сами знаете. Кто-то книжки рвет и клочки в кровь бросает…
Ванзаров вынул из конверта одинокую бабочку.
– Нашел под сценой. Как раз там, где висела Савкина… Эту бабочку не могло занести сквозняком. Я в тот раз собрал все. И вокруг проверил…
– Хотите сказать, – начал Аполлон Григорьевич, сминая сигарилу, – что некто убил Карпову, терпел три месяца, а вчера разошелся: повесил Савкину, а потом тюкнул Морева? И везде свою подпись ставил: дескать, «бабочка смерти»? Это вы театром заразились, другой мой, чистая оперетка, а не настоящее преступление…
– А что мешало убийце именно так поступить? – спросил Ванзаров.
Вопрос оказался таким простым, что от него пришлось отмахнуться.
– Не морочьте мне голову, – заявил Лебедев.
Но отделаться от Ванзарова так просто было невозможно. Он позвал коридорного Лялина. Верткий парнишка, ладный и гладкий, привыкший угождать клиентам и кланяться за чаевые, перед полицией откровенно робел. Но показания подтвердил: вчера вечером слышал из номера чудесное пение. Такое, что можно было заслушаться. Кто пел, он не знает. Голос был женский, это точно. А кто входил в тридцать шестой, ему неведомо. Незачем следить за постоянными жильцами. Если что надо, сами обращаются.
– Шустрая дама, – сказал Лебедев, не скрывая иронии. – И пестиком тюкнула, и песню спела, и бабочку в крови утопила… Кто такая? Познакомьте для коллекции. Или грешите на вашу Кавальери? Она же тут внизу проживает… А может, испанка Отеро разошлась? Испанки, они такие…
Ванзарова так и подмывало рассказать о голосе призрака. Но чем дольше умалчивал, тем труднее было признаться. И опять отложил трудное признание на потом. Он подошел к столу, приподнял скатерть и вытащил сложенный лист писчей бумаги.
– Это что такое? – спросил Лебедев, разворачивая протянутую страницу. – Ба, да тут вам послание… Как нашли?
