– Бойцы живы, я уже, кстати, туда сбегал, перевязал всех, вертолета дождался и обратно вернулся, – ответил Юра. – У бойцов положение гораздо хуже: Кайрымова ранило в шею, повезло, что осколок не задел артерию, но немного повредил гортань. Но думаю, жить будет, а Сомов, скорее всего, остался без глаза.
– Твою мать, совсем?
– Совсем, там такое месиво: щека разодрана, на лицо страшно смотреть. А у тебя видок что-то неважнецкий, что с тобою, Никифор?
– Башка до сих пор гудит после теплового удара, а тут еще контузило немного! – ответил я.
– Если хочешь в академию поступать, не свети ни тепловой удар, ни тем более контузию. Это ведь головной мозг, очень ревностно мои коллеги к этим травмам относятся, могут забраковать еще до экзаменов. Дураки, сам понимаешь, никому не нужны! Ха-ха-ха! Я это серьезно говорю, подумай! Ну иди, тебе Сбитнев подробности на месте расскажет, – хлопнул меня по плечу доктор и полез обратно в укрытие от солнца, сделанное из двух накидок, растянутых как полог.
Он лег, высунул голову наружу, протер запотевшие очки и принялся отмахиваться от мух, липнувших к потному красному лицу, всем видом показывая, что желания разговаривать больше нет. Жирок медленно плавился и вытекал через поры тела. Чувствовалось, Юра переживает увиденное за сегодняшний день, но виду не подает, крепится. Трупы утром после боя на трассе, перевязка раненых, теперь еще тяжело раненые. Даже у врачей нервы не железные и стойкость не беспредельная.
Я хлопнул минометчика на прощание по плечу и попросил:
– Смотри, точнее с арткорректировкой, опять не перепутай, как в Джелалабаде, «Кутузов»! – И, ругая солнце, двинулся вниз.
Вслед услышал:
– Да пошел ты, умник! – Не понравилось, что я не удержался и напомнил про обстрел нашей роты армейской артиллерией и «Градами», когда Радионов с нами был корректировщиком в Черных горах. Ничего, полезно освежить ему память, может, лишний раз перестрахуется, уточнит наше местонахождение.
– Уразбаев! Уразбаев! – закричал я, оглядываясь. Этот хитрец уже куда-то спрятался. Лежит под навесом и молчит, делает вид, что не слышит, и что-нибудь жрет. – Уразбаев! Ты где, проклятый гоблин! – рявкнул я еще громче.
Из-за полога крайнего укрытия высунулась потная жующая физиономия.
– Товарищ лейтенант, иду сейчас, одын минута, чай очень горячая.
– Тридцать секунд, достаточно на два глотка.
– Опять шутите, да? – улыбнулся солдат.
– Нет! Вылей эту бурду, нам через пятнадцать минут нужно быть на месте!
Солдат сделал один судорожный глоток, обжигаясь, выпил жидкость и засеменил следом.
Еще два распадка и два подъема. У-ф-ф. Кто только придумал эти проклятые горы, черт бы побрал эту жару, рухни небо на эту страну! Будь она проклята!
На краю каменной стены сидел грустный командир роты и грыз зубами стебель сухой колючки, уныло глядя вдаль, где по ущелью шла группа из пяти человек.
– Вот и я! Еще раз привет! Кто это ушел? – тяжело дыша, поинтересовался я, упал рядом, завалившись на правый бок. Пот струился ручьями, маскхалат вместе с тельняшкой прилипли к телу, даже кроссовки взмокли.
– Это был Бронежилет, тебе повезло, что с ним разминулся. Всю силу своего гнева он обрушил на мою голову.
– Как все произошло? Как они подорвались?
– Да хрен его знает! Там ни старого окопа, ни эспээса не было. Место удобное, вот и решили оборудовать пулеметную точку. На два штыка лопаты даже не успели углубиться, как раздался взрыв. Серега смотрел в бинокль на дорогу, ему посекло осколками правую сторону симпатичной физиономии и в кисть попало. Бойцам досталось еще крепче. После взрыва я и медик через пять минут были уже здесь. Юрка – молодец, кровь, хлеставшую из горла Кайрымова, остановил; поначалу думали, Садык до вертолета не доживет. Но ничего, натыкали промедол, перетянули жгутами раны на руках. Это он задел что-то в земле лопатой и принял на себя большинство осколков. У Юрки – золотые руки и стальные нервы. Кровищи вокруг – море, а он что-то шьет, клеит, перевязывает. Мне даже дурно стало с непривычки. А он даже окурок изо рта не выпускает и только матерится сквозь зубы.
– У Сомова как дела? – поинтересовался я.
– Сомову меньше досталось, но тоже не лицо, а сплошное месиво. Глаз – одни ошметки, и щека – в клочья.
– Да, бедный клоун. Теперь парню не до смеха. Глаз левый или правый?
– Левый. А какая разница? – удивился Сбитнев.
– Никакой. Просто спросил. Лучше бы оба глаза, сохранились. Куда еще попали осколки?
– Обоим немного посекло по ногам до паха.
– Жизненно важные органы какие-нибудь не задеты?
– Какие-нибудь не задеты. Между ног у всех цело, если ты это имел в виду. И грустно, и смешно, но выглядит так, словно у них на яйцах были бронежилеты. Все задело, кроме этого. Так что через неделю Сережка на медсестричках будет скакать, его ранения-то плевые. А бойцов жалко: хорошие солдаты.
– Были. Теперь уже не солдаты, не вернутся обратно, – вздохнул я.
– Это точно, хотя бывает, что и после ранения возвращаются. Пасть зашивают, зубы вставляют – и в строй, – грустно улыбнулся Вовка.
