Через неделю мы съезжаем и фронт едет за нами. Больше нет улыбок – лишь выстрелы. И среди этой канонады я слышу, что мне предлагают поговорить. Я знаю что может предложить Вавилонская блудница, даже хочу этого. И она заявляет, что нам надо перестать общаться, она устала и бои должны прекратиться. Обманчивое предложение, понимает, бои стали слишком кровопролитны и хочет немного вырвать для себя время. Уже невозможно остановить это всё, ведь это она завлекла меня сюда и теперь ей никак нельзя проиграть – это не белый флаг. Это манок, который должен заставить меня выйти и попросить вновь продолжить воевать. А потому даю резкий отказ, а в ответ:
– Ты не хочешь мне ничего больше предложить?
Посылаю её к черту и закуриваю. Она пытается догнать меня, в руках у неё ничего нет, на лице испуг и непонимание, Вавилон никогда не получал резких отказов от боёв, ведь это практически победа – отказ от фронта, сознательный.
– Стой подожди, пойдём вместе! – кричит она мне вслед, продумывая как бы снова всё переиначить и взяться за ружья.
– Нет, хватит с меня этого дерьма. Ида ты, подруга, нахуй и там обоснуйся надолго. И не вздумай возвращаться! – кричу ей я, а прохожие вокруг с меня глаз не сводят.
Руки дрожат от злости. Я приезжаю домой и первым делом мне на глаза попадается её подарок – большой жёлтый подсолнух. Задыхаясь, вышвыриваю его к на улицу, прямо на крышу чьей-то припаркованной машины. Я рву все её записки. Я великий уничтожитель и стираю её отовсюду. Мне хочется напиться, но я совсем не испытываю жажды. Я хочу убежать – но не хочу уходить отсюда. Я в растерянности, фронт настолько сильно въелся внутрь меня, что я хоть и отвоевал превосходно, но до сих пор нахожусь в ужасе от всего что творил. Я хотел не совсем этого.
В дверь стучит мой друг, он наконец-то вернулся. Смотрит на погром в комнате и спрашивает меня, всё ли в порядке. Я отвечаю, что его здесь не хватало.
Затравленно стою посреди комнаты, с вырванными листами из блокнота и принимаю от него поздравления с прошедшим днём рождением. Желаю забыть всё на свете. Желаю не вспоминать. Желаю убежать и бегу. Бегу без оглядки в писательство, спорт и в алкоголь. А зеркало в котором запечатлён мой образ бравого вояки уже давным-давно треснуло, не хватает лёгкого тычка, чтобы оно окончательно развалилось.
В баре совет, они решили дать мне отдохнуть. Я живу под собою не чуя себя, а тем временем там отчитывают Вавилон за невыполненное задание. Трофей так и не добыт. Новая кандидатура наверняка на подходе – но я не желаю воевать, я думаю, что добровольно отказался и ушёл, надеясь что навсегда.
Глава 4 “А жизнь она какова? Она такова – какова и никак иначе!
У меня есть всё для счастливой жизни: спортзал четыре раза в неделю, писательство до поздней ночи, шаткое перемирие с друзьями и учёба в университете до вечера. Я пахал над собой, как отец десятка детей, времени оставался самый мизер, чтобы мысли вляпались в плохое. Однако я переиграл самого себя и в скором времени захворал чем-то таким. Это и немудрено, зеркало было треснутым неспроста.
Серое подвальное помещение с решётками на окнах и приглушённым светом как в темнице. Мой тренажерный зал стоит неимоверно дёшево, а потому полон мужиков в потасканных домашних вещах. Во всём этом я варюсь четыре дня в неделю. Выбиваю из себя дурь, изредка гоняю плохие мысли и на их основе создаю сюжеты для книг. В голове роятся воспоминания о фронте и Вавилоне, но я упрямо не хочу их принимать. Дни в календаре летят один за другим, и я сам не замечаю как до моего диплома остаётся полгода.
– Советую тебе взять очень интересную тему – “Рыбное хозяйство”. Таких точно никто не использует, а потому, даже если получиться паршиво, то как минимум трояк накинут за оригинальность, – говорит преподаватель в университете.
Удрученный от дождливой и бесснежной зимы, решаю в качестве эксперимента к диплому начать питаться только рыбой. С того самого момента я перепробовал целые кучи разной рыбы и пришёл к выводу, что нечто во мне стало меняться. Я стал энергичнее, мог высыпаться за четыре часа и захотел отложить икру, уплыв при этом в более тёплое течение. На общей кухне обычно собиралось много людей, которые вслух обсуждали мою неуклюжую разделку рыбы и порою записывались на дегустацию.
– Воняет так, будто почила ещё пару месяцев назад, – говорит мой товарищ, сдерживая рвотный рефлекс.
– Посыпем побольше приправы, это заглушит запах.
Я не в восторге. Кефаль обошлась мне в три сотни, и съесть я её был обязан. Я мариную её в соевом соусе, в перце чили и во всевозможных пахучих высушенных травах. Однако помогает это мало. Заворачиваю фольгу, кручу ручку духовки и иду к соседям на чай – коротать время. А запах в кухне усиливается настолько, что неравнодушные люди открывают окно и вонь вырывается на улицу. Сидя у открытой форточки, я понимаю что это моё творение – пахнет тиной и запахом немытых ног. Словно вор, я бегу на кухню и пытаюсь вынести этот смердящий намёк на рыбу, пока меня не увидел товарищ. Но всё это терпит крах.
