А Тургунбай, глядя на выходивших из калитки батраков, думал, что если действительно начнется священная война, то простой народ, конечно, будет основной силой войска. Он глядел на костлявые жилистые тела батраков и соображал: «Воины из них будут хорошие, ко всяким невзгодам привычные. И на одной сухой лепешке воевать смогут, если захотят». Однако, окинув взглядом ладную фигуру Джуры, Тургунбай поморщился:
«Этот воевать за веру не захочет. Еще мешать будет. А ведь из него получился бы хороший сотник».
Проводив в поле всех, кроме Баймурада, Тургунбай хотел отправиться к дочери. Но в этот момент растворились двери комнаты, и ишан медленно, важной походкой спустился по ступенькам веранды. Тургунбай со всех ног бросился прислуживать знатному гостю.
Совершив омовение и помолившись, Исмаил Сеидхан после легкого завтрака уехал вместе со своими спутниками. Он очень торопился. Тургунбай догадался, что у ишана было назначено еще несколько свиданий с мюридами.
Внешне отношения между Исмаилом Сеидханом и Тургунбаем ни капельки не изменились. Лишь уезжая, ишан придержал коня в воротах, услужливо распахнутых самим хозяином, и, чуть склонясь к Тургунбаю, пробормотал:
— Через три дня жду вместе с дочерью.
Затем, выпрямившись в седле, он простер руку и своим громким, далеко слышным голосом произнес:
— Во имя бога милостивого, милосердного! Да будет мир и благодать над домом и всеми делами правоверного мусульманина.
Заперев за уехавшим гостем ворота, Тургунбай направился в женскую половину дома.
Однако, войдя в комнату дочери, Тургунбай не нашел там Турсуной. Недовольно поморщившись, он обошел помещение, придирчивым взглядом окидывая находящиеся вокруг предметы. Что искал Тургунбай? Он и сам не мог бы ответить на этот вопрос. Но с отъездом ишана старые сомнения ожили в его душе. Он чувствовал, что дочь живет какой-то особой, неизвестной ему жизнью, и сейчас искал что-либо, подтверждающее его подозрения. Но в комнате ничего подозрительного не было. Необычным было только то, что новая, недавно купленная Тургунбаем за большие деньги паранджа из голубого бархата лежала на сундуке. Она раздражающе ярким пятном расплылась на кипе толстых ватных одеял, уложенных в нише стены. «К ишану в парандже идти хотела, глупая девчонка», — усмехнулся Тургунбай. Подойдя к нише, он провел рукою по тугому ворсу дорогого бархата и в этот момент вспомнил, что вчера, когда он приказал Турсуной идти к ишану, новая паранджа была спрятана. Вчера он ее не видел в этой нише. Значит, дочь только сегодня достала ее из сундука?! Значит, она хочет куда-то идти!.. Брови Тургунбая недовольно сдвинулись, и рука, лежавшая на парандже, сжалась в кулак.
— Турсуной! — рявкнул он.
— Что, отец? — донесся со двора голос дочери.
— Иди сюда! Я хочу с тобой говорить, — крикнул в ответ Тургунбай, с трудом подавляя поднимавшийся в груди гнев.
— Иду, отец!
Через секунду двери распахнулись, и Турсуной вбежала в комнату. Оживленная и румяная, с руками и даже носом, вымазанными в муке, она была очаровательна. Вся фигура девушки олицетворяла радость и ожидание счастья. Тургунбай невольно залюбовался дочерью, но, сделав недовольное лицо, проворчал:
— Зачем сама взялась стряпать? Разве Ахрос не справится?
— Мне скучно, отец! Стряпать интересно, — еще не остыв от радостного возбуждения, ответила девушка, оттирая руки от муки.
— Скучно — вышивай, — назидательно проговорил Тургунбай, усаживаясь на ковер в почетном углу комнаты. Его гнев уже улегся. Он предвкушал радость, какую вызовет в дочери его сообщение о предстоящем ей замужестве.
— Садись, — приказал он. — У меня есть для тебя радостная новость. Садись, слушай.
Турсуной опустилась на краешек ковра: предписываемые обычаем правила уважения к старшим не позволяли ей сесть рядом с отцом. Она тотчас потухла, словно чувствуя, что радость старого отца не может быть радостью для нее.
— Я вас слушаю, отец, — негромко сказала Турсуной.
— Великая милость аллаха посетила наш скромный дом. Огромное, ни с чем не сравнимое счастье ожидает тебя. Сегодня ночью в разговоре со мной высокочтимый Исмаил Сеидхан, святой ишан и наш с тобой господин, изъявил желание сделать тебя своею женою.
Только что румяное личико Турсуной стало белым, как мел. Глаза широко раскрылись и потемнели.
— Исмаил Сеидхан? — прошептала она. — Но ведь он старик. Он старше вас…
— Высокочтимый ишан Исмаил Сеидхан совсем не старик, — наставительно ответил Тургунбай. — Так, пожалуй, ты и меня в старики запишешь, — в голосе Тургунбая послышалось раздражение. — Он всего лет на восемь старше меня. А какой же я старик? — облокотившись на подушки, Тургунбай с довольным видом оглядел свое тучное, массивное тело. — Да и разве можно спрашивать о годах такого человека, как святой ишан Исмаил Сеидхан? Молодой девушке неприлично говорить о возрасте человека, предназначенного ей в мужья. Я дал учителю свое согласие, — с важным видом, как будто он не сразу согласился, а мог и впрямь отказать Исмаилу Сеидхану, закончил Тургунбай.