— Отец! — вскрикнула Турсуной, вскочив на ноги. — Я не хочу быть женой Исмаила Сеидхана. Не хочу! Пожалейте меня! Я его боюсь!
Слезы хлынули из глаз девушки. В глубоком отчаянии она отбежала в угол комнаты, где была ниша, и уткнулась головою в голубой бархат паранджи.
— Ты будешь единственной женой ишана, — заговорил Тургунбай, все еще продолжая рассматривать себя и не обращая внимания на слезы Турсуной. — Он сказал, что разведется с двумя молодыми женами, а старшая, Саида, совсем старая, все время болеет. Скоро умрет. Ты будешь единственной женой.
— Отец! Дорогой отец! — подняв голову, умоляюще заговорила Турсуной. — Не отдавайте меня… ишану. Он старый, страшный! Я боюсь!.. — Но, встретив непреклонный взгляд Тургунбая, девушка поняла, что отец не отменит своего решения. Плача, она уткнулась в паранджу. — Ой, горе мне! Мамочка, милая, зачем ты не взяла меня с собою на небо? Мамочка, милая!!
— Твоя мать, хотя и женщина, но сумела вымолить у престола всевышнего счастье для своей дочери, — донесся до плачущей Турсуной голос отца. — Кто знает, может быть, благодаря ее молитвам аллах сподобил святого ишана обратить на тебя, недостойную, свой благосклонный взгляд. Покойница одобрила бы мое согласие на твой брак с ишаном. Я знаю.
Тургунбай старался говорить благочестивым тоном. Голос его, обычно грубый и отрывистый, стал тягучим и каким-то сладеньким. Слова отца, пренебрежительно говорившего о ее горячо любимой матери, показались Турсуной кощунственными. Это была грань, до которой простиралась отцовская власть.
— Не говорите так про маму! — закричала она таким высоким голосом, что Тургунбай вздрогнул. — Не говорите! Мама умерла потому, что вы злой, злой и несправедливый! Мама никогда не станет молиться за то, чтобы такой старик, как ишан, стал моим мужем… Он на козла похож. Да, да, на козла!
— Что! — заорал Тургунбай, вскакивая с ковра. — Да как ты смеешь, греховодница. Да я тебя… тебя в бараний рог согну. Дома, в комнате, в парандже сидеть заставлю.
Но Турсуной, от отчаяния потерявшую голову, уже невозможно было остановить.
— Не заставите! Нате вам вашу паранджу! Надевайте ее сами и женитесь на своем ишане.
Схватив паранджу, Турсуной скомкала ее и швырнула отцу.
Невозможно представить себе большего оскорбления для мужчины мусульманина, чем пожелание надеть паранджу. Тургунбай кинулся к дочери с поднятыми кулаками.
Девушка глядела на отца широко открытыми глазами, полными отчаяния и холодной ненависти. Тонкие пальцы ее судорожно теребили ворот платья. И Тургунбай струсил.
«Такая и убить себя не побоится, — пронеслось в его голове. — А ведь когда женой ишана станет, она мне все припомнит. Все выместит. Ишан в ее руках, как воск, станет. Ночная кукушка всех перекукует. Что я значу для Исмаила Сеидхана? Захочет дочь — и он меня в порошок сотрет. Выкормил змею».
Тургунбай усмирил ярость, хотя его руки еще сжимались в кулаки. Хриплым голосом он вдруг спросил:
— Зачем новую паранджу достала?..
Наступило долгое молчание. Видя, что ярость отца выдохлась, Турсуной, с трудом разжав зубы, проговорила:
— В гости пойду.
— К кому? — Тургунбай старался говорить спокойно, как будто ничего не произошло.
— К подругам.
— В гости к нашей ширинташской рвани и в старой парандже можно сходить. Новая пригодится к свадьбе, — снова повышая голос, сказал Тургунбай.
Девушка промолчала.
Не дождавшись ответа, Тургунбай, сутулясь, вышел из комнаты и громко захлопнул за собой дверь.
После разговора с дочерью старик долго не мог успокоиться. Неожиданное упрямство девушки напугало Тургунбая. Он весь искривился, вспомнив, как дочь назвала ишана старым козлом. «Как язык-то повернулся? Святого человека сравнить с вонючей скотиной, — отплевываясь проворчал он. — За такое дело камнями побить и то мало. Как собаку, камнями побить».
Размышляя над тем, как заставить Турсуной подчиниться, он механически повторил: «Старым козлом назвала… ох, греховодница!» И вдруг ему показалось, что Исмаил Сеидхан действительно в профиль чем-то похож на старого козла. Тургунбай даже улыбнулся такому неожиданному сходству, но тотчас же испугался своих мыслей и запричитал:
— Тьфу! Наваждение! И я… туда же, старый дурак. Велик аллах! И как я мог такое подумать…
Боясь, что и его одолеют нечестивые мысли, мысли, оскорбительные для святого ишана, Тургунбай торопливо вышел из комнаты.
— Баймурад! — позвал он батрака.
Но никто не отозвался на его зов.
— Баймурад! — повысил голос Тургунбай. Но батрак не подбежал и на этот раз. Гнев закипел в груди Тургунбая. «Что они? Сегодня нарочно взялись злить меня?! — пронеслось в его голове. — Сначала родная дочь, а теперь этот выродок».
— Баймурад! — заорал он так, что у самого зазвенело в ушах. — Где тебя шайтан носит, грязная, шелудивая собака.
На женской половине двора стукнула дверь амбара, в которой хранились сладости.
«Слепая дура Ахрос возится там и ничего не слышит, а этот пес пользуется, — с яростью подумал Тургунбай. — Опять до сладостей дорвался».