— Постараемся к назначенному вами часу завершить ваше земное существование, — брызгая от ярости слюной, прошипел парламентер и с резвостью юноши выскочил из гробницы, оставив на полу электрический фонарик и забыв о теле своего ученика.
Остаток ночи прошел относительно спокойно.
Сменившиеся из секрета Кучерявый и Саттаров доложили, что над обрывом, в самом дальнем, непростреливаемом углу площадки, слышны шорох и треск сухих сучьев.
Ланговой сам, в сопровождении Авдеенко и неутомимого Тимура Саттарова, отправился на рекогносцировку. Шорох, треск и негромкие голоса басмачей слышались явственно. Однако попытка подползти ближе не удалась. Укрывшиеся за телами погибших басмачи почувствовали приближение разведчиков и открыли огонь. Пришлось отползти, ничего точно не выяснив.
Наступал рассвет. В ущелье чуть посветлело. На восточной стороне зубчатые контуры горных вершин ярко вырисовывались на фоне неба.
В тот час, когда на площадке скалы еще царили предрассветные сумерки, басмачи пошли на штурм гробницы.
О начале штурма возвестила беспорядочная, частая стрельба из винтовок. Сотни пуль впивались в дверь, и так уже превращенную в решето. Ланговой понял, что наступила решительная минута.
Всякая попытка выйти из помещения гробницы была обречена на неудачу. Любой, решившийся сделать это, упал бы на самом пороге, пронзенный десятками пуль.
По амбразурам и окнам тоже велся огонь, но не с такой силой, как по двери.
Ланговой стоял в простенке и прислушивался к тому, что творилось на площадке. Он не решался отдать приказ открыть огонь: два красноармейца, уползшие в секрет, застигнутые неожиданным огнем басмачей, еще не вернулись в мазар.
Вдруг за стеной ухнули один за другим разрывы ручных гранат, и в трескотне басмаческих винтовок послышался отрывистый лай маузеров.
«Наши! Отбиваются! Они в центре», — определил Ланговой по звукам выстрелов из маузеров и скомандовал правому пулеметчику:
— Горлов! Огонь!
Вдруг из-за двери донесся крик одного из бойцов, посланных в секрет. Слабый голос почти заглушала трескотня выстрелов:
— Товарищ командир! Стреляйте из всех пулеметов! Басмачи вас сжечь хотят. Стреляйте из всех!.. Не бойтесь, что нас заденете. Мы…
— Спасибо за службу, герои! — дрогнувшим голосом громко сказал Злобин.
Ланговой только теперь рассмотрел в чуть поредевшей темноте гробницы, что комиссар лежал у прорезанной в двери амбразуры.
Взглянув в окно, Ланговой не сразу понял, что в темени ночи подготовляли басмачи. Сейчас понял…
За ночь басмачи подняли на площадку большое количество горючего материала. Тут было все: и доски из разрушенных жилищ селения, и хворост, и солома.
«Так вот что они поднимали на веревках из ущелья, этот треск мы и слышали ночью».
Сено и хворост, связанные в огромные бунты, басмачи катили впереди себя, медленно приближаясь к гробнице. Пули из красноармейских пулеметов насквозь пронизывали бунты, а заодно и басмачей, но курбаши Курширмат, видимо, решил не считаться с потерями.
— У-у-р! У-у-р! — донесся дикий рев басмачей.
«В самом деле сжечь хотят, — пронеслось в голове Лангового. — Неужели Джуре не удалось проскочить? Неужели Лобов опоздает?»
Наконец посветлело и в мазаре. И тогда Ланговой увидел, какой страшный урон понес отряд.
В течение всего утреннего боя Ланговой не слышал за своей спиной ни одного крика раненого. Он радовался, что, несмотря на сотни пуль, решетивших двери и влетавших в окна, потери отряда незначительны.
Но сейчас он узнал страшную правду: осталось менее половины отряда. В ночной темноте без крика умирали красноармейцы. Без стона падали раненые, молча сами перевязывали раны; цепляясь за стены, снова поднимались, чтобы занять свое место у окна или амбразуры.
Около стены, в двух шагах от себя, командир увидел Авдеенко. Он лежал в свежезаштопанной гимнастерке, из-под ворота которой виднелись синие полосы тельняшки. На груди, чуть повыше сердца, алело небольшое пятно крови.
Получив сразу две пули в голову, без крика свалился Палван. Раненый в момент вылазки, он в разгар боя подковылял к окну, прислонился плечом к косяку и стрелял. Сейчас он лежал, прикрыв оружие своим телом и отвернув лицо к стенке, словно стыдясь, что в такую трудную для отряда минуту его нет в строю.
Трудно умирал Кучерявый. Он лежал на груди, опустив голову на согнутые руки. Борясь со смертью, хрипло дыша, он время от времени тяжело поднимал голову, помутившимся взглядом окидывал место боя и, убедившись, что отряд борется, успокоенный, затихал на несколько минут.
В строю осталось всего шесть человек. Ланговой чувствовал, как им овладевает желание немедленно кинуться в рукопашную схватку с врагом. Бить в упор по орущим, перекошенным от ярости мордам басмачей, мстить без пощады, мстить за всех — за Козлова, за Кучерявого, за Палвана — за всех. Стиснув зубы так, что они заскрипели, командир отвернулся к амбразуре.
А за стенами, все ближе и яростнее, раздавались вопли басмачей, и вот первый бунт сена вплотную прижался к амбразуре правого крыла гробницы.
Пулемет замолк. Пулеметчик вопросительно взглянул на Лангового. Тот невесело улыбнулся.