— Снимай пулемет, Горлов, — приказал он. — Переходи в то помещение. Здесь сейчас жарко будет.
Замолк и второй пулемет. Только Злобин, плотно припав плечом к прикладу ручного пулемета, бил короткими, но частыми очередями.
— Переходим, Ваня, в то отделение, — тронул за плечо комиссара Ланговой. — Одолевают, сволочи.
Подняв кверху окровавленное, покрытое копотью лицо, Злобин сердито посмотрел на Лангового и, вдруг улыбнувшись, прокричал:
— Не одолеют! Не бойся! Лобов вот-вот подойдет!
— Двигаем, — поторопил друга Ланговой.
Злобин приподнялся на локте, потянул на себя пулемет, но, неожиданно вздрогнув всем телом, опустил голову на раскаленную сталь оружия.
— Ваня, ты что? — кинулся к комиссару Ланговой.
Но комиссар не ответил.
Перевернув Злобина на спину, Ланговой расстегнул его гимнастерку и, увидев рану, беспомощно, по-детски, прошептал:
— Ваня, друг! Как же ты!
Пуля, пробив левую ключицу, ушла в грудь комиссара.
В комнате с надгробием было почти безопасно. Пули, решетившие дверь, не залетали сюда. Пятеро измученных боем людей в молчании обнажили головы.
Басмачи прекратили обстрел. Вся выходящая на площадку стена была обложена горючим материалом.
Старая гробница походила на огромный костер. Дьявольская затея басмачей удалась. Кирпичным стенам гробницы огонь был не страшен, но пламя врывалось внутрь. Утренний ветерок, тянувший из ущелья в долину, раздувал огромный костер. Языки пламени, врываясь в окно гробницы, лизали чисто побеленные стены. Пылала дверь. Дым тяжелой пеленой тянулся от двери, клубился над куполом гробницы и стекал через окна вниз, в ущелье. Вместе с дымом в гробницу врывался нестерпимый жар. Только лежа на полу еще можно было дышать.
По гробнице не стреляли. Видимо, уверенные в победе басмачи решили не тратить зря патронов.
Горячий воздух обжигал легкие. Ланговой чувствовал: еще минута, и ничто не спасет их от гибели. Решение нужно было принимать немедленно.
С жалобным треском развалилась дверь, и в первое помещение гробницы упали горящие головни и пучки пылающего сена. А за дверью стояла огненная стена. Эту стену необходимо было пробить, и Ланговой решился:
— Две гранаты мне! — крикнул он Саттарову. — Приготовиться к атаке!
Прячась от языков пламени за внутренней стеной, он швырнул в пламя две гранаты. Взрывом раскидало горящее сено, и в сплошной стене огня образовался узкий, перехватываемый языками пламени проход. Ланговой, еще не веря в удачу, повернулся к сгрудившимся за его спиной бойцам и прохрипел, задыхаясь от дыма и жара:
— За мной! В атаку! За Ленина! За революцию!
Обожженные, с опаленными волосами, в тлеющей одежде, вырвались из пламени пятеро непобежденных.
Но вместо пуль басмачей их встретил прохладный утренний ветерок. Над горами вставало солнце. Около гробницы не было ни души. Трупы басмачей устилали землю. А в центре площадки кружился пестрый клубок людей, одетых в яркие ферганские халаты.
Несколько мгновений Ланговой вглядывался, пытаясь разобраться, в чем дело. И вдруг, увидев среди дерущихся Джуру, понял: это пришла помощь. Не из города, не отряд Лобова: крестьяне из маленького селения в котловине.
Перевес был на стороне крестьян. Басмачей оставалось не более полусотни. Дорого обошлись Курширмату эти дни.
Ланговой крикнул:
— Вперед! Добивай басмачей!
Крестьяне были вооружены чем попало: кетменями, топорами и просто дубинками. Но басмачи не могли использовать преимущество в вооружении. Разобщенные на отдельные кучки, окруженные разъяренными жителями кишлака, они не имели возможности стрелять. Английские десятизарядки из огнестрельного оружия превратились в обычные дубины, и басмачи орудовали ими куда менее искусно, чем крестьяне своими кетменями и дубинками.
Только около жилища хранителя гробницы раздавались редкие выстрелы. В нем успел укрыться курбаши со своими приближенными. Крестьяне обкладывали жилище святоши остатками сена и сухим хворостом.
Помощь вооруженных маузерами красноармейцев решила исход схватки, рядовые басмачи побросали оружие.
Увлеченный схваткой с врагом, Джура в первые мгновения не замечал вырвавшихся из огня друзей. Но когда в крики, стоны и ругань рукопашной схватки ворвались гулкие выстрелы маузеров, Джура удивленно огляделся вокруг и, увидев Лангового, подбежал к нему.
— Товарищ командир… живы! — по-узбекски, радостно закричал он и, забыв о субординации, обнял Лангового.
— Жив, Джура, жив, — радостно отвечал Ланговой… — А где Лобов? Добрался ты до него?
— Два раза ходил, ничего не вышло, — виновато ответил Джура, переходя на русский язык. — Басмачи кругом, никого не пропускают. Ашурбай тоже ходил. Совсем дороги нет. Басмачи не пускают. Тогда маленький Ашурбай пошел, сын большого Ашурбая. Его, наверно, пропустили. Он все тропинки лучше отца знает. Он совсем без тропинок, прямо через горы пройдет. Он пастух. Маленький Ашурбай дойдет до Ферганы. Я ему все рассказал. Он обязательно найдет командира Лобова. — И, помолчав, добавил: — Может быть, я неправильно сделал?
— А крестьян кто поднял? — спросил Ланговой.