«По свидетельству маршала А. Е. Голованова, Жуков сам приводил в жизнь этот приказ, заставляя пулемётчиков стрелять по отходящим батальонам» (Б. В. Соколов). Этот приказ полностью лишал командиров инициативы, сковывал их самостоятельность при обороне. Также этот приказ противоречил уставу: приказ начальника – закон для подчинённого. Приказ должен выполняться беспрекословно и в указанный срок. Вся ответственность за приказ лежит на начальнике, отдавшем этот приказ устно или письменно, но никак не на подчинённых, выполнивших его. Перед войной и в первый период войны в уставе говорилось, что выполняться должен любой приказ, кроме «явно преступного». Но вскоре это добавление «кроме явно преступного» было отменено. Действительно, как подчинённый может отличить явно преступный приказ от не явно преступного? Жуковский же приказ распределял всю ответственность как на начальника, так и на его подчинённых, вплоть до рядовых, что явно противоречило здравому смыслу и уставу. Впрочем, с другой стороны, он соответствовал указанию Сталина, согласно которому любой военнослужащий, попавший в плен, независимо от обстоятельств пленения является предателем родины. Отойти на другой рубеж обороны, согласно жуковскому приказу, можно только по письменному приказу военного совета. Но откуда военный совет может знать, что на таком-то участке сложилась такая обстановка, что необходимо изменить рубеж обороны? Как доставить такой письменный приказ, когда в большинстве случаев его можно передать только устно или по рации? И вообще, принимать решение и приказывать во всё время меняющейся обстановки надо мобильно и со знанием обстановки на месте. А так получалось, что обороняющимся оставалось одно: или погибнуть на рубеже обороны, или быть расстрелянным. Последствия такого приказа могли быть только отрицательные, но он был в духе Сталина, и Сталин был доволен как самим приказом, так и его автором. Вскоре Сталин издаёт подобный приказ № 227, известный как «Ни шагу назад», но уже для руководства всей Красной армии, согласно которому на месте, без суда и следствия, были расстреляны десятки тысяч человек. Также согласно этому приказу и по приговорам военных трибуналов было расстреляно 158 тысяч наших воинов. Кроме этих людей, по существу, руками немцев было расстреляно громадное количество штрафников, направляемых на почти верную смерть при лобовых атаках. Самыми первыми постановлениями от 22 июня 1941 года были постановления о репрессивных мерах. «Военным трибуналам предоставлено право рассматривать дела по истечении 24 часов после обвинительного заключения. Приговоры военных трибуналов кассационному обжалованию не подлежат» (Крыжевский).
«После докладов об очередной неудаче или отходе войск Сталин диктовал не оперативные, а «карательные» распоряжения: «Командующему и члену Военного совета, прокурору и начальнику 3-го управления немедленно выехать в передовые части, на месте расправиться с трусами и предателями». Сталин, более всех повинный в катастрофическом начале войны, проявил исключительную жестокость по отношению к тем, кто стал жертвой его просчётов» (Волкогонов).
«Войска шли в атаку, движимые ужасом. Ужасна были встреча с немцами, с их пулемётами и танками, огненной мясорубкой бомбёжки и артиллерийского обстрела. Не меньший ужас вызывала неумолимая угроза расстрела. Чтобы удержать аморфную массу плохо обученных солдат, расстрелы проводились перед боем. Хватали каких-нибудь хилых доходяг или тех, кто что-нибудь сболтнул, или случайных дезертиров, которых всегда было достаточно. Выстраивали дивизию буквой «П» и без разговора приканчивали несчастных. Эта профилактическая работа имела следствием страх перед НКВД и комиссарами больший, чем перед немцами. А в наступлении, если повернёшь, получишь пулю от заградотряда. Страх заставлял солдат идти на смерть. На это и рассчитывала наша партия – руководитель и организатор наших побед. Расстреливали, конечно, и после неудачного боя. А бывало и так, что заградотряды косили из пулемётов отступавшие без приказа полки. Отсюда и боеспособность наших доблестных войск» (Н. Н. Никулин).
