— Леди Гюрза сказала правду. Багровый Властелин, когда узнает, что я смог это сделать, поддержит меня. Я сделал то, чего не смог добиться никто из его лордов. Ни у кого не было даже приближения к результату.
Питон замолкает. В его лице борьба: сомнение, раздражение, недоверие.
— Вот как… — угрюмо бурчит он. — Я могу взглянуть на энта?
— Конечно, — киваю.
Мы идём вдвоём, в сторону временного питомника. Там, на свежей дощатой подстилке, спит энт — колоссальное древо с живыми, переливчатыми прожилками, похожими на сосуды. Лапы-корни раскиданы в стороны.
Питон пристально смотрит на энта, явно включает какое-то особое друидское зрение. Лицо напряжено, челюсть сжата.
Наконец, не поднимая головы, говорит:
— Это, конечно, удивительно, но всё равно тебе нужен форт. Огромоны совсем рядом, и никакие частоколы от них не защитят.
Он с превосходством смотрит на меня:
— Наши стационарные артефакты позволяют возводить каменные укрепления за сутки. У тебя их нет. Я даю тебе неделю. Если возведёшь — хорошо. Если нет — я сам пойду к Багровому Властелину. И доложу, что Сад под угрозой.
Смотрю ему в глаза и коротко бросаю:
— Я учту, лорд.
И в ту же секунду в мыслеречи раздаётся голос Ледзора:
— Хо-хо, шеф, прикинь, я уже довёл филиппинцев! Две сотни движутся к Замку Дракона! А у нас, правда, ещё ни одного гвардейца не прибыло!
Блин, Одиннадцатипалый, ты и дня не пробыл комендантом!
Гагер стоял у тёмного окна, глядя на догорающие огни внизу, и в этот момент получил сообщение. Всего одно слово. Но за ним — целый удар по планам, по самолюбию, по контролю.
Энт.
Грёбаный Филинов его возродил.
Как? Как у него вышло?
Лорд-дроу замер, но всего на секунду. Потом резко выхватил из кармана связь-артефакт и вызвал на связь генерала огромонов. Голос его был спокойным — слишком спокойным:
— Немедленно собери группу. Уничтожить энта. Это важно, иначе наши договорённости полетят в трубу. Человек не должен возродить Молодильный Сад! Только не он!
Но уже во время передачи приказа внутри заворочалась мысль: этого может быть мало. Энт — это древо-зверь. По донесению, он пока спит, да, но если пробудится — одной грубой силой не обойдёшься. Но любое дерево, даже живое, можно сжечь.
Значит, с огромонами надо отправить свою марионетку. Дроу-огневика, одного из личных гвардейцев. Да только и подстраховка нужна. В его мозгу установлена ментальная надстройка: если он попадёт в плен — активируется ментальный импульс. Сожжёт сознание без следа. Ни воспоминаний, ни идентификации. Никакой телепат не восстановит.
— Посмотрим, — бросает Гагер, возвращаясь к окну. — Багровый Властелин пока не знает об энте, и если его сжечь сейчас, то Филинов прослынет лжецом. Пускай Питон и видел древозверя — но это неважно.
Семибоярщина снова собирается в арендованном только для них ресторане — роскошном, тщательно зашторенном зале на верхнем этаже, куда не поднимаются даже официанты, не то что посторонние. На столе — серебро, хрусталь, нарезки, баночки с икрой и, конечно, бутылки, много бутылок беленькой.
Пьют бояре. Пьют крепко, с усталостью в глазах. Атмосфера — как в морге перед вскрытием: тяжёлая, тягучая, насыщенная взаимными упрёками.
— Вот нахрена вы мне рассказали про Паскевича? — раздражённо бросает Воробьёв, стукнув кулаком по столу. — Я бы прекрасно жил и без информации о том, что он собирается устроить Филинову!
Трубецкой лишь равнодушно пожимает плечами, будто речь не о покушении, а о погоде:
— А чтобы за компанию, Тёма.
— Вот и я так же думаю — нахрена! — бурчит Шереметев, выдыхая перегар через зубы.
Мстиславский сдвигает брови, ставит бокал:
— А что нам, одним с Трубецким всё это разгребать? Нет уж, дорогие, так не пойдёт. Паскевич нас посвятил, а мы уже вас, в свою очередь. Давайте вместе решим — участвуем мы в кампании против Филинова или нет. Вы теперь с нами в одной лодке.
Остальные бояре зло смотрят на Мстиславского. Где-то щёлкает лёд в графине.
— Вот именно, — поддерживает Трубецкой и уже более бодро берёт бутылку. — Ну что, бояре… Надо ещё выпить.
Наливает себе беленькой в стопку — и залпом.
— Филинов нас в порошок сотрёт, если узнает, что мы тут воду мутим! — ворчит Хлестаков, ковыряя вилкой в оливье.
— С другой стороны, — со вздохом тянет Шереметев, закуривая, — это шанс. Шанс избавиться от парня. А потом, глядишь, и Междуречье вернуть. Он ведь нас оттуда вышиб, словно сопливых.
И тут — бах! — дверь резко распахивается.
В зал заходит князь Паскевич. Его сопровождает лёгкий запах дорогого табака и ментального превосходства. На губах — самодовольная улыбка, в глазах — ледяной расчёт.
— Все в сборе, я смотрю, — произносит князь, не спрашивая разрешения войти.
Боярин Годунов хмурится, лицо наливается кровью, борода топорщится от ярости:
— А Степан Алексеевич что здесь делает⁈ — кидает он на Паскевича взгляд, будто хотел бы вышвырнуть того из зала. — Не в обиду вам, князь, но почему вас впустили⁈ Кто распорядился⁈ У нас же закрытое собрание!
