Я кивнул в ответ, но почти тут же отвлекся, почуяв кое-чье присутствие. О да! Обернувшись, я улыбнулся и подмигнул застывшей в ступоре на пороге зала Ольге, в изумлении уставившейся на символ своего девичества, обвивший серебряный набалдашник моей трости. Месть? Ну что ты, милая! Это всего лишь воспитательный процесс… И он только начинается.
Бестужев смотрел на мечущуюся по его кабинету дочь и старательно прятал ухмылку. Ну, уж очень потешно смотрелась взбешенная, раскрасневшаяся Ольга, наворачивающая круги по ковру и буквально искрящая во все стороны короткими трещащими разрядами, распространяя вокруг себя запах озона. Понаблюдав несколько минут за метаниями дочери, боярин покачал головой и звучно хлопнул ладонью по дубовой крышке стола. От удара вздрогнула стоящая на столе лампа, тихо звякнув узорчатым стеклянным абажуром, а дочь замерла на полушаге.
– Угомонись, егоза, – тихо, но веско проговорил дипломат. На что Ольга гордо вздернула носик, но не стала продолжать свой «забег» и, сделав шаг в сторону, присела на краешек кресла. Боярин, проследив за ней взглядом, кивнул. – Так-то лучше. Ну, а теперь давай, сделай пару этих ваших дыхательных упражнений, успокойся и расскажи – с чего вдруг ты так взбеленилась?
– Как?! Ты что, не видел, что этот… этот… сотворил на приеме?! – Ольга аж задохнулась от гнева, и боярин вздохнул. До чего же она сейчас была похожа на мать…
– Не понимаю, о чем ты, – нарочито отстраненным тоном проговорил Бестужев, отгоняя мысли-воспоминания.
– Что?.. Ты… ты с ним заодно, да?! – возмутилась Ольга.
– Дыхание, дочь. Не заставляй думать, что я зря выбрасываю деньги на твое обучение у Кирилла, – покачал головой боярин. Дождался, пока сверлящая его возмущенным взглядом боярышня отведет глаза и примется за дыхательную гимнастику, и, лишь убедившись, что та немного успокоилась, продолжил: – Я так понимаю, ты говоришь о своем учителе. Я прав?
Сердитый кивок в ответ.
– И что же сей уважаемый мастер и мой личный гость сделал не так, что ты на него взъелась? – тихо поинтересовался Бестужев и, заметив, как дернулась дочь, остановил ее одним жестом: – Без крика.
– Трость… Он пришел с тростью, – старательно сдерживаясь, проговорила Ольга, почуяв нешуточное давление в Эфире, исходящее от отца. Такое с ним бывало разве что когда он бывал чем-то о-очень недоволен… или кем-то.
– И в чем проблема? – убедившись, что дочь готова слушать, проговорил боярин. – Он взрослый самостоятельный человек. Неженатый, не вдовый и не старый. Будь он офицером – носил бы кортик или бебут, но он гражданский человек и ОБЯЗАН являться на пиры с тростью, если не хочет сидеть за детским столом. Ты об этом забыла? Или… или, устроив представление с платком и пластроном в цвет своего платья, ты решила сделать из него эдакого юного пажа, восхищенного твоей красотой и вздыхающего о тебе с «детского» балкона над приемным залом? А теперь, значит, бесишься от того, что он поломал твою затею…
– Ничего такого я не хотела, – нахмурилась Ольга. В словах отца был определенный резон, и теперь она не понимала, как могла упустить этот момент с тростью, обязательной для молодых людей, выходящих в свет. Но… лента! Эта бесова головная лента, точно такая же, как та, что и сейчас удерживает ее волосы в кажущейся такой простой и незатейливой прическе! Ольга и сама не заметила, как вновь затрещал воздух от разрядов электричества вокруг нее, и подняла взгляд потемневших глаз на отца. – А ленту он тоже обязан был на трость повязать?! Дражайшая Елена Павловна была в полном восторге, а уж ее комментарий…
– Знаешь, вот думать не думал, что ты у меня, оказывается, выросла такой дурой, – неожиданно грустно заключил Бестужев, наградив дочь сожалеющим взглядом. Дескать, это ж надо, а? И как у нас с твоей матерью могло получиться… такое?!.
– Но… но… – Ольга даже растерялась и непонимающе захлопала неправдоподобно длинными ресницами.
– Вот-вот. Только в блондинку покрасить осталось, – кивнул боярин и, присмотревшись к лицу дочери, вздохнул. – «Опахала» перед вечерним пиром отклеишь. И чтоб больше я этого убожества не видел. Только глаза уродуешь. Ясно?
Ольга заторможенно кивнула.
– Замечательно. Вернемся к Посадской. Ты что, не знаешь, что эта старая кар… почтенная боярыня славится своим презрением к условностям и готова высмеивать их где угодно, как угодно и когда угодно? А уж в интерпретации и без того запутанных значений всех этих символов, знаков и прочих забав великосветских затейников ей и вовсе равных нет.
– Но ведь… – заговорила было Ольга, но отец, повторно махнув рукой, заставил ее умолкнуть.
– Итак. Раз уж ты удосужилась продемонстрировать мне столь удручающе малые познания в правилах этикета, давай разбирать «сотворенное» Кириллом вместе. Начнем с трости. Слушаю.
– Па-ап.
