– Все, да не все! – боярышня подъехала ближе, вклинив свою лошадку меж коней собеседников. – Сразу перед пожаром в лесу волхва какого-то видели.
– Кого? – не совсем понял Ирчембе-оглан.
Молодой человек улыбнулся:
– Шамана – по-вашему. Колдуна.
– Угу, – сотник кивнул. – И что колдун делал в лесу? Колдовал?
– Может, и колдовал, – Полина нахмурилась. – Только сдается мне, именно от его колдовства лес и вспыхнул. И трое смердов погибло.
– Э-э-э, – повернувшись в седле, найман шутливо погрозил боярышне пальцем. – А я вот думаю – тут не в колдовстве дело. Лес в такую сушь поджечь – никакого колдовства не надобно… как и смердов убить. Проще простого все! Зачем тут какое-то колдовство? Павел, ты сказал, у тебя мельницу разрушили?
– Ну, да. Раздербанили бревном колесо.
– И главное… – тут же добавила Полинка. – Конец бревна железом обит был – словно таран.
– Значит, не само собой бревно к мельнице приплыло, – негромко продолжил сотник. – Кто-то его сопровождал… в челне… Река-то широкая?
– Да не очень.
– Тогда могли и по берегу идти. С баграми.
– Один из них пращник хороший…
– Стойте, стойте! – Ремезов громко хлопнул в ладоши, от чего его конь присел и чуть было не бросился вскачь. – Давайте-ка гадать не будем. Просто тех людей – или того человека, точно-то еще не известно – могли на реке ребята малые видеть.
– Почему – малые? – найман удивленно моргнул, но тут же рассмеялся. – Ах да, понимаю – сенокосы, страда. Все от мала до велика – в поле.
– Вот именно! Провор должен был всю мелкоту опросить… – Павел повернулся в седле. – Эй, Проворе! А ну, давай-ка, поспеши.
– Сполню, господине, – поклонившись, отрок свернул на ведущую к реке тропку и быстро исчез за деревьями.
– Ну, вот, – довольно потер руки Ремезов. – Сейчас приедем, устроим тебе баньку, пир. Ты вино-то ведь пьешь?
– Довольно много могу выпить, – Ирчембе-оглан тут же приосанился. – Самого Орда-Ичена когда-то перепивал, а уж он-то пьет, словно лошадь.
Эта была высшая похвала хану. Вообще, выпить все монголы (и найманы, и меркиты, и прочие) очень даже были не дураки, пьянство у них почиталось едва ль не за доблесть, правда, вот Чингисхан когда-то пытался бороться с «зеленым змием»… счет три – ноль, в пользу змия, разумеется.
Дорогого гостя еще не успели усадить за стол, когда явился с докладом Провор – простучав пятками по крыльцу, ворвался в людскую, дыша, словно загнанная лошадь. Бывшие там Демьянко Умник с тиуном Михайлой переглянулись.
– Ты куда это прешь? – вскочив с лавки, широко расставил руки тиун.
– К господину!
Ничуть не смутившись, отрок попытался поднырнуть под руку, да не тут-то было – Михайло ловко схватил парня за ухо:
– Ах, к господину? Экий важный боярин какой! Поди, господа-то тебя заждалися!
– Пусти! – Провор скривился, пытаясь укусить тиуна за руку, и укусил бы, коли б не вмешался Демьян.
– Пропусти его, Михайло, – быстро промолвил Умник. – Нешто он просто так рваться будет? Видать, случилось что.
– А что? – тиун пристально взглянул на Провора. – Сначала нам докладай!
Парнишка еще больше скривился:
– Не могу! Вот, ей-богу, не могу – господин приказал, чтоб только ему…
– Ладно! – решительно махнул рукой Демьянко. – Я доложу, Михайло.
Подойдя к двери, Умник решительно постучался и, не дожидаясь ответа, заглянул в горницу:
– Тут малец к тебе, господине. Говорит – срочное что-то.
Они прискакали втроем – заболотский боярин Павел с супругою да гость его, сотник Ирчембе-оглан. Втроем, если не считать Провора и сопровождавшей боярина свиты – но то простолюдины, чего их считать?
Река, разливаясь в низине шагов на двести, пенилась, журчала на перекатах, и клонившееся к закату солнце окрашивало брызги в золотисто-оранжевый цвет. Низкие берега густо заросли осокой и черноталом, а кое-где колыхали тяжелыми головушками камыши. На черных камнях застряли когда-то принесенные бурным потоком деревья и обломки бревен, даже старый дырявый челн прочно угнездился на каменисто-песчаной мели, черновато-серый, уже успевший покрыться густым мхом и склизкой зеленой плесенью. Рядом с челном, нелепо раскинув руки, лежало застрявшее в камнях тело молодой девушки, около которой уже толпились, дожидаясь приезда боярина, местные смерды.
– Они было вытащить хотели, – на ходу пояснял Провор. – Да я наказал, чтоб покуда не трогали.
– Правильно наказал, – покосившись на жену, одобрительно кивнул Ремезов. – Сейчас вот и глянем, что тут.
Всадники спешились и, оставив лошадей свите, зашагали по мелководью. Полинка шла сразу за мужем, не обращая никакого внимания на сразу же вымокшие ноги. Стоявшие у переката смерды почтительно поклонились.
– Ну? – Павел склонился к утопленнице. – И с чего вы решили, что ее убили?
Один из смердов – жилистый чернобородый мужик в длинной посконной рубахе – протянул руку:
– Стрела, господине. Вот!
– Татарская, – всмотревшись, протянул Ремезов. – С черешком.
Ирчембе-оглан невесело усмехнулся:
– Такая же, как и та, в собаке. Плохая, худой работы, стрела – ни один воин такую б не взял.
