Ремезов прекрасно знал, что именно говорил Батый владимирскому князю Ярославу Всеволодычу. Именно так и сказал – старшим, великим князем назначил – кстати, вполне законно, по лествичному праву русскому, вместо прежнего великого князя, брата Юрия, погибшего на Сити-реке от монгольских сабель. Недаром, недаром хитрый Ярослав с подарками богатыми к хану ездил, теперь вот главным среди всех князей стал – получил ярлык на княжение. Или – не получил еще? Впрочем, какая разница? Что там владимирские дела, когда здесь, в Смоленске какая-то интересная каша заваривалась – Ирчембе-оглан ведь не просто так приехал… и явно не просто так к старому дружку Павлу в гости заглянул. Нет, не просто! Хитер сотник, умен, и к весьма важному делу приставлен – к разведке. А Павел, кстати, на него работал – Ирчембе-оглан искренне так считал… и пока не просчитался.
Вот потому-то Ремезов и спросил, наконец, напрямик, поставив на пол пустую баклагу:
– Тебе ведь, Ирчембе, друг мой дорогой, от меня что-то надо?
– Хэк! – найман стукнул себя ладонями по коленкам, прищурился. – Ничего-то от тебя не скроешь, славный Павел-оглан! Ну да, врать не буду – надобно кое-что. Пока еще сам не знаю – что.
Боярин удивленно моргнул:
– Это как это – не знаешь?
– Да так. От многого то зависит – и от князя смоленского Всеволода не в последнюю очередь. Что то еще он скажет.
– Ах, ну да, ну да – ты ж к нему и едешь, – хлебнув из кувшина пивка, хохотнул Ремезов.
Гость отозвался загадочно:
– Я – к нему, и ты – к нему. Жди гонцов вот-вот. Думаю, вместе к князю и явимся.
– Вот даже так?
Ремезов явно озадачился, понимая, что хитрый сотник явно не расскажет ему всего в силу присущей ему по роду деятельности скрытности. Так, намекнул кое-что – и на том спасибо. Что ж…
– Вот что, друже Ирчембе-оглан, – Павел решительно пристукнул ладонью по лавке. – Скажу тебе сразу – никуда я отсюда не поеду. Сам видишь, что в вотчине делается! Убийства, разор. Так что, покуда злодеев не сыщу – никуда не двинусь, проси – не проси, так и знай!
– Понимаю тебя, боярин, – сотник покусал тонкие щегольские усики. – Понимаю и… И готов помочь! Если затаились где-то злодеи – так мы их быстро отыщем! Вот с завтрашнего дня и начнем… Да! Боярыня твоя пускай тоже с нами в этом деле будет – разумна не по годам, приметлива… словно из наших, из степных, женщин.
– Чего это из ваших-то? – обиделся за русских женщин Ремезов. – Чем это ваши наших лучше?
– Тем, что сами свою жизнь строят – сами себе мужей ищут, ездят на пиры, воюют иногда…
– Ага, ага, так уж и ищут… Все подряд.
– Ну, не все… только знатные, да вдовы.
– Ага, вот видишь! Не все.
А, в общем-то, прав был степняк. Прав даже не в местном, а в глобальном смысле – в смысле положения женщин в средневековом обществе. Да и не было никакого положения, так – ниже плинтуса. Кухня, хозяйство, ежегодное – почти ежегодное – рождение детей, вот и все женские радости, эпоха куртуазности еще не наступила, да и когда наступит, коснется лишь весьма незначительного меньшинства. Остальные – да все почти! – так и будут тянуть свою лямку: лет в четырнадцать – замуж, тут же – первый ребенок, затем второй, третий, двенадцатый… за детородный период – два десятка детей, из которых примерно с дюжину умрет еще во младенчестве от разных детских болезней, еще человек пять покинут этот мир в отрочестве – тоже от болезней, или погибнув – на охоте, во время вражеских набегов и войн. Таким образом, останется трое – вполне счастливая, правда, не особенно многодетная, семья.
Гм… Полинку та же участь ждет?
Хмыкнув, Ремезов поднялся с лавки и, прихватив веник, позвал слегка уже захмелевшего гостя:
– Ну, что, друже Ирчембе? Пойдем, допаримся, да зелена вина попьем! Хорошее у меня вино – из земли фряжской. Вкусное – не какая-нибудь там ваша ягодная бражка.
– Ягодная бражка тоже ничего себе! Особенно ежели хорошо забродит.
Войдя в баню, Павел плеснул из ковша на камни – зашипел, ударил по распаренному телу пар, а уши едва не свернулись в трубочку. Ирчембе-оглан поспешно спрыгнул с полка на пол – мол, тут пока посижу.
– Ну, сиди-сиди…
Ремезов схватил веник, помахал, разгоняя жар, да принялся хлестаться с таким остервенением, словно бы дал обет терзать плоть.
– Ах, едрен батон! Хорошо! Хорошо! А плесни-ка, друже, еще! Вот так… Эх-ма!!!
