Рассудив таким образом, синьор Франдолини дождался, когда «полюбовнички» уйдут со двора в лавку и, быстро спустившись на землю, прислонил лестницу к соседскому забору… и тут вдруг увидел идущую к дому компанию – двух своих слуг, детей и юнца Марко, про которого только что думал, что он… А вот оно все как оказалось-то! Даже, если и не было ничего, все равно – зачем супружница с паломником этим в лавке наедине оставались? О чем секретничали?
– Доброго дня, досточтимый синьор. Вы вернулись уже?
– Да, да, Матрос… возвращаюсь… Как дома?
– Все хорошо. Мы вот с малышами гуляли.
Наклонившись, синьор Франдолини поцеловал детей и, вытерев губы, застучал в ворота, тут же и распахнутые супругой. Ага! Смотрела она так… будто бы виновато и вместе с тем – с вызовом! Ишь, змея… Так добропорядочные жены не смотрят!
– Милый, ты уже вернулся из Остии?
– Вернулся, вернулся… детей прибери.
– Господин, – улучив момент, зашептал Кьезо. – Есть кое-что сказать.
– Так говори… – скобянщик нервно дернулся и манул рукой. – Хотя нет, не здесь. Пошли-ка в лавку…
Скрипнув, затворилась дверь.
– Ну? – выпялился на слугу Амедео. – Чего сказать-то хотел?
– Молодой Марко выспрашивал про один рыцарский герб… про золотую чашу на лазоревом поле!
– Золотая чаша?!! – синьор Франдолини, не сдержавшись, ахнул и тут же испуганно прикрыл рот ладонью. – Так вон оно что… вот это какие паломники! А их старший, Паоло? Он наверняка тоже со всем этим связан.
– Рыцарь Золотой Чаши – их добрый знакомый, – поспешно добавил слуга. – Так сказал Марко.
– Ах, добрый знакомый?!! Даже так! Вот она, измена-то!
Вытерев со лба пот, скобянщик азартно потер руки, пытаясь связать воедино все вдруг возникшие в его плешивой голове мысли.
– Вот что, Кьезо, беги сейчас к достопочтенному мессиру Джанкарло Гоцци, судье. Скажешь… не надо ничего говорить, просто предупреди, что я сам лично явлюсь к нему вечером… с очень важной вестью! Понял? Так и скажи – с очень и очень важной!
Мотнув головой, юный слуга выскочил со двора, босые пятки его замелькали у холма Джаниколо – именно в той стороне жил уважаемый судья. А оставшийся в лавке синьор Франдолини довольно шмыгнул носом, мстительно прищурился… и улыбнулся, как улыбалась бы отвратительная болотная жаба или ядовитейшая змея, ежели б эти твари вдруг научилась улыбаться.
Что-то капало, явно капало, тихо, но отчетливо – кап-кап, кап-кап, кап… Дождь? Почему бы и нет? К ночи вполне могли собраться тучи… интересно, сейчас – ночь? Судя по матово-бледному отблеску, пробивавшемуся в узенькое – едва пролезть кошке – оконце – раннее утро. Или поздний вечер. Если вечер…. Тогда сколько он тут уже? Сутки?
Поднявшись на ноги, Павел стряхнул налипшую на одежду солому, на которой и спал, и, без труда дотянувшись рукой до низкого сводчатого потолка, нащупал плотную кирпичную кладку. Точно такими же были и стены, толстые стены узилища, каземата размерами примерно три метра на два, куда не так давно бросили Ремезова воины городской стражи. Не так давно… или давно уже? Да нет, недавно, Павел еще как следует и проголодаться не успел… Что тут за смердящая дыра в углу? Отхожее место… Хоть с этим проблем нет. А вот попить бы не мешало, со вчерашнего дня еще мучила жажда.
Немного размяв ноги – насколько вообще здесь можно было двигаться – узник уселся на солому и задумчиво потер отросшую на подбородке и щеках щетину. Рядом, у ног, что-то прошуршало. Крысы? Похоже, они. Что ж, все приятней, чем в полном одиночестве-то! Жаль, покормить соседушек нечем… может, тюремщики что принесут? Ага, дождешься от них…
