Прикрыв глаза, Ремезов принялся во всех мельчайших подробностях восстанавливать всю картину, в конце концов, приведшую его к водворению в мрачные казематы замка Святого Ангела, круглый силуэт которого Павел хорошо помнил из той, прошлой своей жизни. Но тогда это был объект туристских достопримечательностей, музей, а ныне – крепость, и, пожалуй, самая страшная в Риме – после знаменитой Маммертинской – тюрьма. Выстроенное еще в древние времена в качестве мавзолея императора Адриана, с течением времени сие мощное сооружение стало использоваться в качестве бастиона для защиты перекинутого через Тир моста Элиа, а затем – и Ватикана. Функции тюрьмы добавились к крепости при остготском императоре Теодорихе, в начале шестого века перенесшего свою столицу из Равенны в Рим. В конце этого же века, когда в Вечном городе свирепствовала эпидемия чумы, проезжавшему по мосту Элия папе Григорию Великому вдруг на вершине крепости-мавзолея вдруг привиделся ангел, вкладывающий в ножны объятый пламенем меч, что понтифик, ничтоже сумняшеся, счел благоприятным предзнаменованием, возвещающим о прекращении эпидемии, которая и самом деле вскоре закончилась, и с тех пор крепость стали называть – Кастель Сант-Анджело – Замок Святого Ангела, о чем, после случившегося предзнаменования, вспомнили почти через тысячу лет, установив на вершине замка статую ангела с мечом – место паломничества туристов, ибо, не исключая определенных архитектурных достоинств крепости, с вершины ее открывался поистине изумительный вид, в особенности – на расположенный рядом Ватикан и – сразу за ним – густо поросший зеленью холм Джаниколо. В тринадцатом веке – как раз сейчас – замок был соединен с Ватиканом массивной крепостной стеной с потайным коридором, дабы, в случае опасности (естественно, исходящей от Фридриха Штауфена, больше просто не от кого, разве что – от своевольных баронов и мятежной коммуны) понтифик мог бы запросто укрыться в крепости от всех своих врагов. Вообще же, кто только здесь впоследствии не томился: Челлини, Джордано Бруно, граф Калиостро… Челлини, кстати, даже удалось бежать и стать потом одним из основателей так называемой «школы Фонтенбло» при дворе французского короля Франциска Первого.
Челлини бежал, да… интересно – как? Перепилив решетку, спустился по веревке в ров или тривиально подкупил тюремщиков?
Ремезов усмехнулся – о побеге, пожалуй, было еще рановато думать, ведь бросили-то его сюда вполне за дело, грубо говоря – за пьяный дебош, по крайней мере, со стороны стражников и случившегося рядом судьи именно так и все и выглядело, хотя на самом-то деле – и вовсе не так, Павел просто за девушку заступился. Миленькая такая девушка, проходила по мосту Честия, сразу за Ремезовым шла, а тут к ней пристали какие-то хамы, догнали, стали хватать за руки, один даже рубашку на груди разорвал. Девчонка, естественно, закричала, стала звать на помощь – тут молодой боярин и вмешался, как и поступил бы на его месте всякий честный и благородный человек. Отбросил приставал-хлюпиков, как нечего делать, да и дальше б себе пошел, но за гопников вдруг вступились невесть откуда взявшиеся приятели, а вот случившаяся рядом пара-тройка прохожих приняла сторону Ремезова, тут-то и пошло самое веселье, во время которого хлюпиков основательно-таки помяли, одному челюсть раздробили, другому сломали ногу, третьему – ребра… По сути – и правильно, в следующий раз будут знать, как к одиноким девушкам приставать.
При появлении стражников и случайно проходившего мимо судьи заступники и девушка куда-то подевались, остался один Ремезов и пострадавшие. Естественно, за все телесные повреждения теперь придется отдуваться незадачливому заболотскому боярину. А вот прошел бы себе дальше, не оглянулся бы на девичий крик – никаких неприятностей и не случилось бы. А так… видно, уж придется заплатить штраф, и не маленький.
За маленькой, обитой толстыми железными полосками, дверью вдруг послышались чьи-то громкие шаги, отдающиеся под сводами гулким, долго затихающим эхом. Уныло скрипнул засов, швырнув в полутемную камеру трепетный свет факела.
– Идем!
Трое дюжих тюремщиков, вооруженных короткими алебардами и мечами, вывели узника в коридор, длинный, и неожиданно широкий, больше напоминавший проезжую дорогу, пологой спиралью поднимавшуюся куда-то вверх. Впереди резко посветлело, повеяло свежим воздухом, и вот уже вся процессия оказалась во внутреннем дворике, выложенном мелкой брусчаткой и украшенном небольшими статуями святых. Павел зажмурился от бьющего прямо в глаза солнца, впрочем, высокие стены и так не давали возможности рассмотреть то, что делается снаружи. Да и дворик, как прикинул Ремезов, находился где-то на высоте четвертого – или даже пятого – этажа.
– Туда, – один из стражей указал на распахнутые двери в массивной башне с зубчатой крышей, на которой наверняка тоже имелась открытая площадка, такая же, как и вот этот двор.
