И, тут же обняв Павла за шею, приникла к его губам, с жаром целуя, обнимая, прижимаясь к груди… Ах, какой сладкой оказалась девчонка! В самом деле – Ягодка… Дернулось пламя свечи. Упал невзначай сбитый кувшин. Потянув за собой Павла, Ягодка растянулась на медвежьей шкуре… изогнулась, дернулась, застонала, закатывая глаза…
– Сладкая ты… сладкая… – обнимая девчонку за плечи, шептал Ремезов. – Ягодка…
А потом парились! Ух, как парились. Сначала Ягодка – Павла, потом – наоборот, потом – снова. И опять в предбаннике скрипела лавка, и закатывались к небу глаза, и томные стоны неслись далеко-далеко, к Смоленску, а, быть может – и в Рим.
То, что у него пропали грамоты, Ремезов сообразил уже много позже, за столом с забористой медовухою. Как-то в предбаннике-то, одеваясь, и не соображалось… Еще бы – с такой-то девкой! А вот теперь… сунулся было Павел, пощупал пояс… и похолодел! Ничегошеньки там не прощупывалось. Ни денег, ни – самое главное – грамот. Папской, императорской… никакой! Вот ведь злодейка девка! Она, она, кто же еще?!
С другой стороны – а зачем ей все это надо? Подослал кто-то – кто-то из своих, соглядатай, предатель – теперь и выяснится, кто это. Сейчас же собрать всех! Кого не досчитаешься, тот и злодей. Хотя, конечно, ежели злодей не полный дурень, так может и не сбежать, а затаится до поры, до времени… Ага, чтоб его скорее нашли – на Ягодку-то, в случае чего, первую и подумают, зачнут пытать, та и выдаст! Так ведь злодей думать должен, никак не иначе. Значит, сбежит… уже сбежал. Хм… на ночь-то глядя? Хотя вообще-то уже и утро скоро. Однако все равно – темно, окрестные пути-дорожки хорошо знать нужно. И знать, куда идти. А кто из своих здесь все пути-дорожки ведает? Ясно – Убой. Да еще Кондратий с Осипом. Вот и посмотреть… Всех троих, кстати, давно уже не видать было в горнице, наверное, в баню ушли.
Выйдя на залитый лунным светом двор, Ремезов подозвал отрока – младшего дружинника из своих, справился.
– Кондратий, Осип и Убой да еще трое – в бане моются, – браво отрапортовал отрок. – Давненько уже ушли.
– Как вымоются, путь в горницу зайдут живо. Так им передай.
Парнишка поклонился:
– Исполню, господине.
Единственное, что немного смущало Павла – это отсутствие хоть какой-то уединенности, у старосты Никодима изба хоть и просторная, так ведь и народу много, все родичи – сыновья, внуки, золовки… Правда, до боярина дела особого никому нет, но все ж таки следовало соблюдать осторожность. Ах! Раньше надо было соблюдать. Проклятая девка! Вот ее-то сейчас и позвать.
– Ягодку, что ль? – староста поспешно спрятал ухмылку. – Так это мы враз. Далеко бегать не надо. Может, ты, господине, хочешь, чтоб она тебе постельку погрела? А язм, старый дурень – сразу-то не догадался. Посейчас!
Ждать долго не пришлось, Ягодка явилась сразу, ничуть не смущаясь, уставилась синими глазищами на Ремезова, улыбнулась:
– Звал, господине?
Нет, право – без задней мысли! Словно б она тут и ни при чем. Может, и в самом деле не при делах девушка?
– Баня? Да, Никодиме-староста попросил гостя ублажить, так. Неужто плохо сделал? Окромя Никодима, еще Убой со мной говорил, я-то его еще в прошлого лета помню, от грыжи меня куриной кровью лечил – вылечил, он ведь, как волхв, господине. И тут попросил – боярин, мол, в дороге многие невзгоды претерпевши, так ты уж его – со всем тщанием… вот я и старалась. Да и стараться-то не пришлось, ты, господине, сам весь такой сладкий. Любо мне с тобой, любо, зря Убой подарок дарил за тебя.
– Подарок? Что еще за подарок?
– Вот!
Довольно согнув в локте левую руку, Ягодка оттянула рукав, похвасталась:
– Эвон! Добрый браслетик, давно такой хотела. Убой обещал как-то.
Ремезов не поверил глазам. Действительно, хороший оказался браслетик – серебряный, уточки, крестики, шарики… Тот самый, что по лету еще с убитой девушки сняли! Хотели-то Полинку убить, да обознались… Так вот оно что! Убой! Убой! Убой!
– Может, я не то что-то сделала, господине?
– Да нет, Ягодка, все то.
А чего зря девку-то винить? Себя винить надо, похоть свою. Ишь, расслабился, дом близкий почуял. Предатель тоже почуял, так-то! По всему выходит, Убой и есть тот неуловимый убийца и поджигатель, ведь браслетик-то – точно тот самый, Даргомыслом-кузнецом кованный.
– Звал, господине?
«Банщики» в горницу припожаловали, распаренные, довольные. Боярин глазом глянул:
– А Убой где?
Осип с Кондратием переглянулись:
– С нами в бане не было. Может, сейчас мыться пошел?
