Господи! Уже сам архангел про сон прознал! А что батюшка игумен скажет? Епитимью наложит, как пить дать, да как бы и совсем не прогнал из обители. Строг Паисий-инок, на расправу крут.
– Да отворяйте же!
– Господи, святы! Сам Михаил Архангел!
Распахнув глаза, послушник опрометью спустился с башни, схватил горевший – чадящий уже – укрепленный на стене у ворот факел, поднатужившись, отодвинул засовец:
– Сейчас, батюшка святый, сейчас. Не изволь гневаться!
Скрипнула, отошла тяжелая створка… Поднял Пафнутий факел, архангела осветил… Нет! Не архангел то был, мужик страхолюдный какой-то! Звероватый, кряжистый, словно старый пень. И нос – торчит клювом! А глазищи-то так и сверкают, так и сверкают…
– Ты хто будешь? Сейчас всю братию кликну!
– Всю не надо, – улыбнулся, ощерился мужик, никакой злобы не выказывая. – Ты, паря, Трофима, ключника, позови.
– Разбудить, что ли?
– Разбуди, разбуди, он опосля тебе за меня великую благодарность выкажет.
– Ну… – Пафнутий задумался. – Ну, разбужу. Только ты это, за воротами пока обожди.
– Обожду, обожду, – беспрекословно согласился мужик. – Ты ему только скажи – Убой в обитель явился. Трофим сразу и встанет.
Странный какой-то мужик. Вроде и говорит вежливо, а глазищами зыркает – ой, не по себе послушнику от такого взгляда! Ладно, пущай ключник с ним и решает, раз уж прошено разбудить.
Услыхав про Убоя, Трофим-ключник вскочил с ложа тотчас же. Одначе ж Пафнутия придержал:
– Лезь обратно на башню, ворота я сам открою.
Открыл… пошептался о чем-то с гостем неведомым. Потом глянул на башню, позвал:
– Эй, Пафнутий-отрок!
– Язм, батюшко.
– Ежели каких оружных людей заметишь – рано ли, поздно ли – самолично мне дай знать!
– Тако, отче, и слажу.
– Ну, давай, сторожи далее, и помоги те Господи.
Ушел ключник. Вместе с гостем неведомым в келью и ушли. А Пафнутию что ж? Ключник – не последняя в обители должность, над ним лишь сам игумен… и Господь Бог!
Больше уж не спал послушник, нес службу зорко. К тому ж и дозорить-то всего ничего осталось – зарницы уже играли над дальним лесом, над смоленским детинцем-кремлем.
И как раз вот под утро…
Явились пеши, в одежке рваненькой… кто и босой даже!
– Эй, господине! Мы на праздник Матфея святого из деревень дальних пришли.
Пафнутий подивился – ишь ты, господином назвали! Вот уж точно – из деревень.
– Поди, из самой чащи?
– Из Курохватова, Черноушева. Кудыкина…
– Кудыкино знаю. Дак на праздник-то рано еще. Погодьте, утром ворота нараспашку откроют.
– Да нам бы, господине, погреться…
Погреться им. Ну да – босы ведь. Нагими б еще пришли!
– Чтой там такое, Пафнутий?
Услыхав раздавшиеся снизу слова, послушник обрадовался – старшой. Никита, проснулся – теперь с него и спрос.
– Да мужи деревенские на праздник святой пришли.
– Так впусти, чего их морозить?
Скрипнув, отворились ворота…
Так Пафнутий про наказ ключника и не вспомнил, да и нечего было вспоминать – оружных-то гостей не было, все оборваны, босы… Одно слово – деревня.
Минут пять Ремезов смирно сидел в гостевой избе вместе с остальными «паломниками», а, как вдарил к заутрене колокол, выскочил наружу, подхватив под руку проходившего мимо монаха:
– Отца ключника где мне сыскать?
– Так посейчас на заутрене будет.
– А келья-то его где?
– А вона, откуда братия выходит… там и спрошай.
Монахи покидали свои кельи довольно быстро, выходили во двор и шли к высокому Троицкому собору, где уже вовсю звонили колокола. Кое-кто так спешил, что даже выронил целую охапку свечей, хороших, восковых. Павел тут же бросился помочь подбирать, пару свечек под одежкой спрятал, да после, как к кельям вышел, вытащил… поклонился припозднившемуся монашку. Тот взглянул строго:
– Ты куда, человече? Тут чернецам токмо можно.
– Отец ключник наказал свечечки в келью к нему занести.
– Отец ключник? Ну, так неси скорей. Вон его келья!
Рванув на себя дверь, Ремезов ворвался в низенькое, но весьма просторное помещение с широким ложем, лавками и объемистыми сундуками, ровным порядком расставленными вдоль стен. С одного из сундуков метнулась было к двери приземистая грузная тень…
Ремезов выхватил короткий, спрятанный под одеждою, меч:
– Ну, здрав будь, Убое. Украденное сам отдашь или как?
В-вухх!!!
Вместе ответа, предатель метнул в боярина широкий мадьярский кинжал, ловко отбитый Павлом одним поворотом меча. Видя такое дело, Убой схватил скамью и, грозно вращая глазами, заорал:
– Зашибу-у-у!!!
В-вухх!!! В-вух-хх!!!
Павел едва успел присесть, увернуться – настолько ловко орудовал скамейкой Убой. Хваткий тип, что тут скажешь? Так и зашибет, недолго… А меч-то у боярина хиленький, явно не рыцарский…
В-вух-хх!!!
Ремезов сплюнул – надоело уже кланяться – кивнул на висевшие в углу иконы:
– Не стыдно божниц-то?
– Мои боги – не эти доски!
Понятно. Язычник. Волхв.
Едва не пропустив удар, Павел отпрыгнул в сторону, понимая, что предатель загоняет его в угол, а уж там начнет гвоздить не раздумывая. Там простора для маневра нет, не отбежишь, не отпрыгнешь…
Бах!!!
