Тяжелая скамья с размаху ударилась в стену, треснула… Ремезов тотчас же нанес удар. Целил в грудь, в сердце, однако язычник оказался не лыком шит, вовремя поставил под удар обломок, затем швырнул его прямо Павлу в лицо и, прыгнув к сундуку, распахнул крышку… В мощной руке волхва заиграла окованная железом палица! Палица против хиленького короткого меча… Не-ет, так не пойдет! А, может, в сундуке еще какое-нибудь оружие сыщется?
Сделав ложный выпад и вызвав на себя удар, боярин быстро переместился к сундуку, скосил глаза… Ага, как же! Оружие. «Калашников» или пулемет… Что он там ожидал найти-то? Лишь сверкнул в луче проникшего в слюдяное оконце солнышка золоченый шлем. Его-то и подхватил Павел, швырнул в морду врагу! Волхв машинально махнул дубиной… и вот в этот момент Павел его достал! Дерзкий и длинный – с выпадом на левое колено – бросок… укол…
Хрустнули ребра… Убой пошатнулся. Осел. Выпав из ослабевшей руки, с глухим стуком упала на пол палица. Закатились сверкающие глаза… глаза язычника и убийцы.
– Это тебе за всех наших, – без всякого сожаления добив волхва коротким ударом в сердце, глухо промолвил Ремезов, и, вытащив из-за пазухи убитого грамоты, пайцзу и перстень, перекрестился на иконы:
– Господи и все святые, простите. Понимаю – грех мой велик есть. Замолю! Часовню… Церковь новую на усадьбе построю! Красивую, с электричеством! Нигде такой церкви… Ладно. Пора и честь знать.
С трудом засунув труп в сундук и подтерев кровь какой-то тряпицей, молодой человек выбрался из кельи и, выйдя к своим, махнул рукой:
– Уходим.
От Троицкого монастыря до Смоленска километра три с гаком. Павел и его люди преодолели это расстояние за полчаса, а еще минут через двадцать молодой заболотский боярин – «смоленский барон» – уже входил в княжеские покои. На устах его играла улыбка – «гейм овер», игра окончена – доверенная ему миссия выполнена четко и в срок.
В середине декабря выпала оттепель, да такая ядреная, будто весна! По крышам боярских хоромин стучал-барабанил дождь, в жарко натопленной горнице пахло какой-то кислятиной – то ли брагой, то ли подкисшим тестом. Поднявшись, с лавки, Павел поцеловал в щеку жену и подошел к оконцу:
– Давай откроем, проветрим.
Боярышня как-то загадочно улыбнулась:
– Открывай, любый. Только я в опочивальню пойду, сквозняков боюся.
– С каких это пор? – удивился Ремезов. – Ты ж у меня никогда ничего не боялась, а тут…
– Да с пор недавних… с некоторых… Ребеночек будет у нас, милый.
– Господи… – Павел рассеянно перекрестился на висевшую в углу икону Николая Угодника, и, вдруг подхватив жену на руки, закружил боярышню, радостно закричал:
– Ну, наконец-то! А я-то всю думаю – чего же нам не хватает? Сына иль дочки… детей. Крестным кого позовем? Может, Михайлу, молодого князя? Он не откажет.
– Да подожди ты с крестным, – смеясь, замахала руками Полинка. – Выносить сначала надо, родить. Не такое уж простое дело… впрочем, для нас, баб – и не трудное. Да поставь ты меня обратно, хватит кружить уже. С утра Демьянко Умник заглядывал, насчет оброчников спрашивал, в какие списки записать? Я сказала – в какие. Да! И Окулко-кат просился севечер зайти – песню, говорит, сочинил новую. Про березы.
– То березка, то ряби-и-ина… Понятно. – Ремезов осторожно усадил супругу обратно на лавку. – А чего ж? Пусть приходит. И не один он – Михайло-тиун, Демьянко, Митоха, Нежил с Микифором… Посидим, песен попоем, выпьем. Повод есть, а? Ты как считаешь?
– Пусть приходят. Все веселей вечерять.
– А-а-а!!! Ты хочешь сказать, что тебе со мной скучно?
Обняв жену, Павел принялся с жаром целовать ее в губы, обхватил ладонями талию, осторожно погладил живот, да принялся расстегивать платье, ощущая теплую шелковистость плеч… заголил бы супруг совсем, повалил бы на лавку, да…
– Господине, тут снова опятовские смерды пришли. К тебе просятся.
– Тьфу ты! Просятся они… Ну, зови, зови, что тут будешь делать?
В Генуе шел дождь, да такой сильный, что с бортов застывших в гавани судов едва просматривался город. Дул мерзкий, пронизывающий насквозь ветер, бросал на мол черные волны, завывал над причалами, швырял в лица редким прохожим холодные, почти ледяные, брызги.
Несмотря на непогоду, с палубы только что пришвартовавшегося корабля – пузатой трехмачтовой скафы под сказочным именем «Золотой Грифон» – сошли двое. Юноша и девушка, оба – под одним плащом-пелериной. Надо сказать, от дождя плащ спасал мало, впрочем, было не похоже, чтоб погода так уж волновала молодых людей. Оба весело чему-то смеялись, а вот остановились… задумались…
– Марко, брат ждет нас в гостинице «Два единорога». Он же так написал в письме!
– В письме он написал, что нас обязательно встретит, – юноша скривил губы, поправив висевший на груди медальон – небольшой, серебряный. – Может, Марцелин испугался непогоды?
– Ничего он не испугался, просто мы с тобой явились на целую неделю раньше!
– И что теперь делать?
– Да ничего! Будем искать. А дорогу сейчас спросим, вон хоть в этой таверне. Зайдем, заодно выпьем горячего вина с перцем – я что-то замерзла. Ну, что ты смотришь? Зайдем, а?
